Людмила Евгеньевна Улицкая
(23.02.1943 — н.в.)
Сборники рассказов

12

именно с мамой раздражителен и брюзглив? Заполняется первая страница обвинительного заключения…

            Через семь лет дочь скажет матери:

            — Разводись. Так жить нельзя. Ты же любишь другого человека.

            Мать вскинет ресницы и скажет с испугом:

            — Разводись? А ребенок?

            — Ребенок — это я? Не смеши.

            Еще года через три, навещая отца в его новой семье, выросшая дочь будет сидеть в однокомнатной квартире рядом с новой отцовой женой, дивиться на лопающийся на ее животе цветастый халат, волосатые ноги, мятый «Новый мир» в перламутровых коготках, на желудочный голос, урчащий:

            — Мишаня, пожарь-ка нам антрекотики…

            Отец потрепал молодую жену по толстому плечу и пошел на кухню отбивать антрекотики и греметь сковородой…

            Потрясающе, потрясающе — поражается дочь новизной картинки.— А если бы мама тогда один раз треснула его даже не сковородкой, а сковородной крышкой по башке, могли бы и не разводиться… Господи, как все это интересно…

            Но Симону де Бовуар тогда еще не переводили, и про феминизм еще слуху не было. А у Сервантеса об этом — ни слова. Даже скорее наоборот, посудомойка Дульсинея числилась прекрасной дамой. Мама же к тому времени заведовала лабораторией и за счастье считала испечь любимые пирожки с картошкой своему приходящему Сергею Ивановичу. Десятилетнее многоточие счастья: ежедневная утренняя встреча в восемь в магазине «Мясо» на Пушкинской, сорокаминутная прогулка скорым шагом по бульварному кольцу к дому с кариатидами, трагически заламывающими руки,— к месту Эмминой работы,— ежевечерняя встреча в метро, где сначала она провожает его до Октябрьской, а потом он ее — до Новослободской. А иногда — просто несколько кругов по кольцу, потому что так трудно разомкнуть руки.

            — Что же он не оставит свою жену, если так тебя любит?— раздраженно спрашивает Женя у матери.

            Они видятся триста шестьдесят пять дней в году — кроме вечеров тридцать первого декабря, первого мая и седьмого ноября.

            — Да почему?

            — Потому что он очень хороший человек, очень хороший отец и очень хороший семьянин…

            — Мам, нельзя быть одновременно хорошим мужем и хорошим любовником,— едко замечает Женя.

            — Если бы я хотела, он бы оставил семью. Но он бы чувствовал себя очень несчастным,— объясняет мать.

            — Ну да, а так он очень счастлив,— ехидничает дочь. Ей обидно…

            — Да!— с вызовом подтверждает мать.— Мы так счастливы, что дай тебе Бог узнать такое счастье…

            — Да уж спасибо за такое счастье…— фыркает дочь.

            Десять лет спустя дочь, придавленная к стулу семимесячным животом, сидит глубокой ночью возле матери, в единственной одноместной палате, выгороженной из парадной залы особняка с кариатидами, трагически заламывающими руки, отделенная от соседнего помещения, кроме фанерной стены, еще и свинцовым экраном, долженствующим защищать ее будущего ребенка от жесткого радиоактивного заряда, спящего за стеной в теле другой умирающей.

            Вторые сутки длится кома, и сделать ничего нельзя. Женя видела, как за два дня до этого мамина лаборантка пришла делать ей анализ крови и ужаснулась, увидев бледную прозрачную каплю. Крови больше не было…

            Эмма была здесь своя, сотрудница, и даже все еще заведовала лабораторией: заболела таким скоротечным раком, что не успела ни поболеть как следует, ни инвалидность получить. На тумбочке возле кровати лежит резная деревянная икона из Сергиева Посада — подаренный кем-то Жене Сергий

 


Фотогалерея

img 18
img 17
img 16
img 15
img 14

Статьи















Читать также

Современная проза
Голосование
Что не хватает на нашем сайте?

Поиск
Поиск по книгам:


ГлавнаяГостевая книгаКарта сайтаКонтактыЛитература в сетиОпросыПоиск по сайту