Людмила Евгеньевна Улицкая
(23.02.1943 — н.в.)
Сборники рассказов

15

отбить,— требовал он. Но требовал так слабенько, так хлипко.

            «Господи, лучше сшиби меня машиной, чем превращать вот в это, сделай что-нибудь мгновенное, пожалуйста»,— скулила Женя измученной душой.

            Анна Семеновна сделала вечерний укол — снотворное и обезболивающее. Последние две недели делали четыре инъекции в сутки. Игла вошла в исколотую ягодицу так плавно, что отец даже не заметил. Женя позавидовала: она считала, что колет хорошо, но такого мастерства достичь не смогла.

            — Ты засыпай теперь, папочка,— сказала Женя и выключила верхний свет.

            — Вы скажите, Анна Семеновна, вы ей скажите, чтобы завтра она пожарила мне отбивную…

            — Да, да, может быть, не завтра, а через пару дней, когда вы примите курс нового лекарства… Спокойной ночи.

            Они еще сидели на кухне, пили чай.

            — Вчера ему было так плохо, он был без сознания, не отвечал… Я думала, что конец. А сегодня лучше…

            — Этого никто не знает. В любом случае — вопрос нескольких дней.

            Она была ровесница Эммы, совсем старая врачиха, из того самого института, давно уже переехавшего из здания с кариатидами в далекий новый район…

            Женя заперла за ней дверь. Погасила свет в коридоре. Слабый свет шел из дальнего конца, с кухни. Из отцовской комнаты раздалось довольно громко:

            — Ставьте вопрос на голосование! Ставьте вопрос на голосование!

            «Опять бредит. Наверное, во сне»,— подумала Женя.

            Вымыла чашки. Вытерла чистым полотенцем. Села, опершись на стол, положив подбородок на сцепленные пальцы. Это был его жест, его поза. Всю жизнь она избегала в себе самой того, что от него унаследовала. Истребляла в себе его часть. Но все равно была похожа на него, а вовсе не на Элизабет Тейлор, на которую была похожа Эмма.

            — Мама!— услышала Женя. «Опять бредит. Бедный…» И снова, уже громче, уже явственный зов:

            — Мама! Мама!

            Вышла в коридор. Постояла под дверью. Войти? Не входить?

            «Не пойду!» — сказала себе. И заметалась по коридору.

            — Мама! Мама!— доносилось из комнаты.

            Он был не такой длинный, как коридор в старой коммуналке. И совсем не такой длинный, как в больнице. И совсем, совсем не такой длинный, как во сне. И здесь дверей было всего три, а не бессчетное множество. Но Женя металась от входной двери к двери уборной, и повторяла, как заклинание:

            — Он бредит! Он бредит!

            Потом он затих, и Женя остановилась.

            «Ты сошла с ума,— сказала она себе,— дура припадочная!»

            Но в комнату к отцу не вошла. Легла, не раздеваясь, в постель, и проснулась в два ночи, когда пора было делать следующий укол.

            Тихо, чтобы не разбудить, открыла дверь. В свете ночника он лежал мертвый, открыв рот в последнем крике, на который никто не подошел.

            Женя опустилась на край кровати рядом с мертвым отцом. Коснулась руки — температура та самая, страшная — никакая.

            — Какой ужас… Я к нему не вошла… Этот коридор…

            Картинка завершилась, все ее причудливые элементы сошлись. Она знала теперь, что до конца своей жизни будет видеть этот сон, а когда умрет, то попадет туда окончательно, и будет бежать по этому коридору в ужасе, в отчаянии, в отвращении к отцу, к себе самой, а в минуту счастливого отдохновения от вечно длящегося кошмара будет промелькивать навстречу милая Эмма с дымящейся сковородкой в вытянутой руке, серьезная и улыбающаяся, под деревянный стук каблуков, слегка запаздывающий относительно ее энергичного бега… Людмила

 


Фотогалерея

img 18
img 17
img 16
img 15
img 14

Статьи















Читать также

Современная проза
Голосование
Что не хватает на нашем сайте?

Поиск
Поиск по книгам:


ГлавнаяГостевая книгаКарта сайтаКонтактыЛитература в сетиОпросыПоиск по сайту