Людмила Евгеньевна Улицкая
(23.02.1943 — н.в.)
Сборники рассказов

103

вкусы, но она все откладывала и отодвигала назревающее открытие.

            — Ну, рассказывай, какие новости,— попросила Маша с таким выражением лица, с каким взрослые обращаются к детям.

            — Наши в Прагу вошли,— пожала плечами Воробьева.— Каких тебе новостей? Кто женился, кто развелся?

            Маша посмотрела на Воробьеву с серьезностью. Не ожидала.

            — Женька, с каких это пор тебя стала интересовать политика?

            — Нет, Маш, меня она как не интересовала, так и не интересует. Меня детская гематология интересует. А политика эта ужасная. У нас было опасение, что сейчас большая война начнется…

            — Ну, это нет,— объяснила Маша как человек, приехавший непосредственно оттуда, где решается вопрос, кто и когда начинает…— А вот удар по коммунистическому движению наши нанесли непоправимый. Во всем мире такое негодование, такая потеря престижа. Надо было как-то по-умному манипулировать, а их венгерские события ничему не научили.

            — Ты о чем, Маш? Как это манипулировать?— удивилась Воробьева.

            «Нет, ничего не понимает. Никогда ничего не понимала»,— подумала Маша и объяснила:

            — Мы с Майклом все это время провели в Мюнхене, где собирались бежавшие из Праги писатели, ученые, деятели культуры. Среди них было много левых, социалистов, антифашистски настроенных — они больше никогда не будут поддерживать мировой процесс.

            — Какой процесс?— робко вставила Воробьева.

            — Коммунистический,— убежденно произнесла Маша.— Они потеряны для коммунистического движения. Ты, конечно, не знаешь, но скажу тебе по секрету, что в Италии, например, половина коммунистов вышла из партии, во Франции то же самое. Майкл, конечно, не член партии, он художник, он носитель идей, ты себе не представляешь даже, как он знаменит на Западе, молодежь от него просто без ума. Все эти рок-музыканты, они же за ним просто бегают, ловят каждое его слово. Мы были в Париже в дни студенческой революции, Майкл был там один из ведущих лидеров, я имею в виду, конечно, идеологическую сторону… Это по своей сути антибуржуазное движение…

            Тут пришел муж Гриша и принес бутылку коньяку. Подарок пациента.

            — А вы знаете, что это вообще не коньяк?— задала Маша провокационный вопрос.

            Гриша открыл, понюхал:

            — Коньяк. Без вопросов. Хороший армянский коньяк.

            Маша засмеялась:

            — Коньяк — такой город во Франции. Там производят напиток, называемый коньяк. А все прочее — не коньяк. И Кагор тоже название городка, а вовсе не крепленое вино, производимое в Крыму.

            У Гриши был золотой характер:

            — Иди, Женька, приготовь нам поесть чего-нибудь, а мы пока выпьем этого неопределенного напитка, который вроде бы и не коньяк даже.

            «Ужасно,— думала Маша.— Хороший, кажется, человек, а ведь и в голову не приходит, как он унижает свою жену, отсылая ее на кухню готовить еду. Майкл никогда не позволяет себе такого…»

            Ей, бедняге, еще предстояло узнать, что Майкл, будучи человеком современным, позволяет себе нечто другое, что ей понравится еще меньше, чем жарить мужу картошку…

            Расстались подруги с ощущением, что навсегда. До Жени Воробьевой доходили какие-то смутные слухи о большой машиной жизни: она написала книгу о рабочем движении после шестьдесят восьмого года, развелась с мужем, который бросил ее ради молодого человека,— что с трудом помещалось в воробьином сознании,— жила не то в Африке, не то в Южной Америке, а, может, и там, и там. Пару раз приезжала в Москву

 


Фотогалерея

img 18
img 17
img 16
img 15
img 14

Статьи















Читать также

Современная проза
Голосование
Что не хватает на нашем сайте?

Поиск
Поиск по книгам:


ГлавнаяГостевая книгаКарта сайтаКонтактыЛитература в сетиОпросыПоиск по сайту