Людмила Евгеньевна Улицкая
(23.02.1943 — н.в.)
Сборники рассказов

116

в окоченевшие руки…

            Поезд тем временем тронулся. Тот грузин, что повыше, задвинул дверь и защелкнул замок.

            Интересно, как я буду выпутываться,— подумала я без всякого страха. Главное, я уже двигалась в направлении Москвы.

            — Может, чаю горячего у проводника попросим?— робко начала я общение.

            — Зачем чай?— усмехнулся тот, что был поменьше ростом. Он открыл чемоданчик: в нем было три бутылки коньяка, а остальное пространство занимали мандарины — упаковочный материал, сохраняющий драгоценные бутылки.

            Чай все-таки принесли. Сначала мне налили коньяку в чай. Мы с плащом постепенно оттаивали — смягчались и покрывались влагой. Ноги сначала ломило, потом стало покалывать иголочками. Лицо горело, из носу текло. Высокий снял с верхней полки одеяло и бросил мне на ноги. Оно было толстым, пушистым и теплым даже на ощупь. Тут я сообразила, что вагон не купейный, а мягкий. Я полезла за кошельком, вытрясла на стол все, что там было, и сказала:

            — Спасибо, что взяли в компанию. Это все, что у меня есть.

            Один рассердился, второй засмеялся. А я задумалась. Строго говоря, любое сопротивление было бессмысленным. Я сгребла деньги обратно в кошелек.

            — Спасибо, ребята.

            Они мне совершенно не были ребятами, эти усатые мужики между тридцатью и сорока, по виду торговцы или крестьяне, но уж никак не из публики, которая ходила на спектакли нашего маленького дурацкого театра.

            — Такая красивая молодая девушка, зачем одна едешь?

            Как тебя муж отпускает?— сделал разведывательный ход один.

            Никакого мужа в ту пору у меня не было, кроме бывшего. Но у меня хватило ума соврать: муж остался в Тбилиси, он директор театра, а меня домой послал, к детям.

            — Зачем детей дома оставили, надо было детей в Тбилиси взять!— посетовал второй.

            — У меня двоюродный брат тоже директор театра,— отозвался первый, и я поняла, что насчет мужа-директора я попала в самую точку.

            Чай я допила, мне налили полстакана коньяку. Я люблю коньяк, могу выпить рюмку. При вдохновении — две. При очень долгом застолье — три.

            Двоюродный брат директора театра сел рядом и придвинул ногу к моей. Она уже настолько отошла, что я почувствовала и отодвинулась:

            — Какого театра? Тбилисского?— с преувеличенным интересом спросила я.

            — Кутаисского!— он подвинулся ко мне еще ближе.

            — Ой!— вскочила я.— Я вам нашу программку покажу!

            Я протиснулась между столиком и его ногами и вытащила из сумки последнюю мятую программку. Эта была лично моя рекламная продукция: фотографии актеров, сцены из спектаклей и моя фамилия, напечатанная маленькими буквами в самом низу.

            — Вот эту актрису видите? Звезда! Красавица! А какой голос! Лауреат конкурса… В Южной Америке…

            И меня понесло… Это был рассказ по картинкам. Я знала, сколько там фотографий. Сначала я рассказала обо всех солистах. На это ушло полтора часа. Главное, не садиться на нижнюю полку, рядом с Гиви… А он все пытался меня перебить, усадить поближе и повести действие в другом направлении. Но я знала, что этого никак нельзя допускать. Это был мой главный монолог — быть или не быть. Я говорила, не останавливаясь ни на минуту.

            Они были не насильники, а просто нормальные грузинские мужчины, которые с детства знают, что с грузинскими женщинами есть один фасон обращения, а с русскими — другой. У нас — увы!— плохая репутация.

            Он все доливал и доливал, и мы выпили за всех актеров

 


Фотогалерея

img 18
img 17
img 16
img 15
img 14

Статьи















Читать также

Современная проза
Голосование
Что не хватает на нашем сайте?

Поиск
Поиск по книгам:


ГлавнаяГостевая книгаКарта сайтаКонтактыЛитература в сетиОпросыПоиск по сайту