Людмила Евгеньевна Улицкая
(23.02.1943 — н.в.)
Сборники рассказов

124

от англичан до японцев, прошелся по всем буквам алфавита. Все нерусские были прокляты. Я даже испытала некоторый укол по национальному самолюбию: как еврейка я привыкла держать пальму первенства в своих руках, а тут мне в привычной пальмочке отказали, поставили в один ряд со всеми прочими черножопыми. Наметив концепцию в общих чертах, мужик остановился на способах ее практической реализации:

            — Значит, так! С силами соберемся — и всех порежем! Ох, весело будет!

            Глаза его сверкали честным пугачевским блеском. Обращался он поначалу не ко всем вообще, а ко мне лично — доверчиво и дружелюбно, словно я заведомый его сторонник и никак не могу держаться других мыслей. Я молчала и решала про себя задачку, с чего это он ко мне обращается: не признал во мне черножопой или желает чуть погодя пролить белый свет на мою нерусскую зловредность. Указав на медленно ускользающую за окном станцию «Левобережная», он сказал мне доверительно:

            — Вот, ты посмотри! Канал, да? Его кто строил-то, знаешь? Двадцать тысяч заключенных! Сталин всех повинтил — и построили! А вы, коммунисты, что построили?— неожиданно строго спросил он у меня, но я не готова была держать ответ за коммунистов.— Только все распродали да разворовали! Что Петр взял, все продали!

            Он говорил азартно, все громче и громче, и уже полвагона его слушали, но как-то вяло и без душевного отклика, и он уже обращался не ко мне, а ко всему вагону, к людям, отводящим от него глаза.

            — Кто войну на своих плечах вынес, я спрашиваю! Кто?

            Но никто ему не отвечал. Все смотрели мимо с неловкостью и опаской.

            — Демократы ваши?— и тут он употребил замысловатую фразу, в которой были ловко увязаны репродуктивные органы собаки, сибирский валенок, медный таз и чье-то анальное отверстие.

            Слегка колеблясь в проходе, восходил второй герой. С улыбкой узнавания он приблизился к оратору. Остановился. Ему было под шестьдесят, загорелая лысина была украшена давним петлеобразным шрамом, и он тоже уже принял на грудь, облаченную в чистую джинсовую рубашку.

            — Вот именно!— похвалил он кареглазого, и я отодвинула сумку, пропуская его в проход между лавками.

            — А ты — за Россию?— строго спросил кареглазый.

            — За Россию,— кивнул лысый.

            Кареглазый хитро сощурился, прямо-таки по-ленински, и задал вопрос на засыпку:

            — А за какую Россию?

            Лысый растерялся:

            — Ты что имеешь в виду? В смысле — за старую или за новую?

            — Не врубаешься! Старую…— саркастически улыбнулся кареглазый.— Ее еще надо проверить, старую-то! Возьми, к примеру, попов, кадилами опять размахались. Как телевизор ни включу, все машут и машут. Однозначно!

            — Однозначно,— подтвердил лысый.

            Но кареглазый, видно, решил провести проверку по всем швам:

            — А вот, скажи-ка мне, ты пьяница или алкоголик?

            Лысый приобиделся:

            — Почему это? Я так, любитель…

            И он вытянул из аккуратной, искусственной кожи сумочки початую бутылку вина.

            Первый взял ее, посмотрел на этикетку:

            — «Салхино». Шестьдесят два рубля.

            Потом ткнул пальцем и, отметив ногтем полосочку на этикетке, объявил:

            — Вот я сейчас выпью до этой полосочки, и будет как раз на десятку.

            Что и сделал. Самым точным образом. После чего вынул из кармана горсть мятых бумажных денег, выудил десятку и стал засовывать ее в карман лысому.

            — Да ты что,— удивленно отвел десятку лысый,— да мы что, не русские,

 


Фотогалерея

img 18
img 17
img 16
img 15
img 14

Статьи















Читать также

Современная проза
Голосование
Что не хватает на нашем сайте?

Поиск
Поиск по книгам:


ГлавнаяГостевая книгаКарта сайтаКонтактыЛитература в сетиОпросыПоиск по сайту