Людмила Евгеньевна Улицкая
(23.02.1943 — н.в.)
Сборники рассказов

143

            — Я купила ее маленькому мальчику, моему внуку, я не могу ее тебе отдать,— это неприятный момент — отказывать ребенку.

            — Где купила?— спросила женщина, которая мыслила конструктивно.

            — В Варшаве,— жестоко ответила я.

            — Как ехать? Метро какая остановка?— она была настоящая мать, и никакие расстояния не казались ей слишком большими…

            — Самолетом надо лететь.

            Они отошли, разочарованные. Мать что-то говорила сыну на неведомом языке.

            Последнюю шутку собака сыграла, когда мы входили в подъезд: она осталась снаружи, но железная дверь не перерубила веревочки, и на свободу она так и не улетела.

            До моего внука собака добралась только через две недели: она в значительной степени утратила свои летные качества, вся немного сморщилась, шов на морде пошел мелкими сборочками. Но главного своего качества она не утратила до конца жизни: она всех веселила, пока не испустила свой гелиевый дух. Людмила Евгеньевна Улицкая

О, Манон!

           

           

           

            Я с детства верю в гаданья, предсказанья, тайные знаки и пророчества. И, поскольку верю, тщательно избегаю всей этой мракобесной чепухи. Помню, мне было лет десять, я с мамой и маминой подругой Ниной — на курорте в городе Трускавце, куда маму отправили пить воду для поправки печени, а Нину пить воду из соседнего колодца от бесплодия. Стоим в хорошеньком дворике, снятом у лютой западнянки, которая ненавидит нас по трем причинам: как курортников, как москалей и как евреев. Нина, между прочим, была ни при чем, а я такая маленькая, что можно было бы сделать и снисхождение. Стоим во дворе, ждем Нину, которая всегда долго собиралась «на источник». И тут входит во дворик, весь его заполнив юбками, волосами, резким гортанным голосом женщина в красном платке и с большими серьгами. Руки у нее заняты множеством вещей: шаль, платок, карты, книга. Большая белая книга в грязной обложке. Гадалка смотрит на маму довольно равнодушно, но тут появляется Нина, и она кидается к ней:

            — Погадаю, красавица, погадаю. Все знаю, что было, что будет… Что здесь, что здесь,— приложила руку к голове, потом к сердцу, а потом сделала непристойный жест, слегка расставив ноги,— и что здесь… И засмеялась ужасным смехом.

            — Цыганка,— прошептала я маме, ожидая подтверждения. Хотя я уже вышла из возраста, когда, известное дело, цыгане крадут детей, но все-таки…

            Предполагаемая цыганка услышала мой задушенный шепот, повернулась:

            — Не, не цыганка, сербиянка…

            И продолжала, уставившись неподвижными глазами на Нину:

            — Пей — не пей, гуляй — не гуляй, все будет, чего задумала, а не по-твоему…

            Цыганка-сербиянка держала Нинину чахлую руку в своей — большой, в крупных красных камнях,— вертела ее, как существующую в отдельности от Нины вещь, потом попросила одно из Нининых колец, маленькое, с белым камешком, и Нина молча сняла его и положила ей в руку.

            — Девочку бы мне… дочку…

            Сербиянка слизнула Нинино кольцо с ладони в широкогубый рот и раскрыла книгу. Букв в ней не было, одни только точечки. Гадалка пробежалась рукой по странице, задержала руку в каком-то месте, сверкнула на Нину недобрым глазом и сказала:

            — Будет, будет, лучше б не было. Будет тебе, не надолго будет…

            Глазастая Нина побелела.

            Гадалка закрыла книгу, полностью потеряв интерес. Повернулась, чтобы уходить, и уже через плечо посмотрела на меня и крикнула моей маме:

            — А у этой — два барашка!

   

 


Фотогалерея

img 18
img 17
img 16
img 15
img 14

Статьи















Читать также

Современная проза
Голосование
Что не хватает на нашем сайте?

Поиск
Поиск по книгам:


ГлавнаяГостевая книгаКарта сайтаКонтактыЛитература в сетиОпросыПоиск по сайту