Людмила Евгеньевна Улицкая
(23.02.1943 — н.в.)
Сборники рассказов

184

— Таня, ты, что ли?

            — Я, я, Вася. Подарки принесла.

            — К чему подарки-то?— удивилась Василиса. Время было непраздничное, великопостное.

            — Я тебе коньяку армянского купила,— улыбнулась Таня мокрыми глазами, и Павел Алексеевич обрадовался — не коньяку, конечно, который и по сей день несли ему пациенты в количествах, превышающих возможности человеческого потребления, а Таниной улыбке, которая была прежняя, всегдашняя, и как будто не было между ними этих последних лет отчуждения.

            — Идем, к маме зайдем, а потом выпьем с тобой твоего коньяку. Хорошо?— предложил Павел Алексеевич и подтолкнул Таню к материнской комнате.

            — Ты ей про Виталика сказал?— шепотом спросила Таня.

            Павел Алексеевич покачал головой:

            — Не надо.

            Они сидели втроем, впервые за несколько лет. Елена в кресле, Таня на ее кровати, от которой пахло не то кошками, не то старой мочой. Павел Алексеевич придвинулся поближе вместе с круглым табуретом…

            — А не выпить ли нам немного, девочки?— спросил он бодро, но тут же и осекся: Елена смотрела на него с ужасом.

            — Выпить, выпить, мамочка,— закричала неожиданно Таня и принесла мгновенно из коридора свой коньяк.

            Павел Алексеевич пошел за рюмками.

            — Ты думаешь, что… Не правда ли… Павел Алексеевич говорит…— проговорила Елена неуверенно и бессвязно, но с несомненным протестом.

            — Ну что ты, мам, одна рюмочка…

            Павел Алексеевич стоял в дверях с тремя разномастными рюмками. Оказывается, Леночка не все на свете забыла — вот вспомнила же сейчас, что муж у нее алкоголик. Встревожилась за него при виде бутылки…

            — А тебе полезно, Леночка. Для сосудов хорошо,— улыбнулся Павел Алексеевич.

            Елена неуверенно протянула руку, взяла неловко в горсть зеленую мокрую рюмку. Вязанье соскользнуло с колен, упало на пол. Младшая Мурка тут же тронула его лапой. Елена забеспокоилась, рюмка покривилась, немного коньяку пролилось:

            — Смотри, Таня… Упало все… как это… мокро… Поставить рюмку и поднять вязанье она не могла, это было слишком сложной последовательностью движений… Павел Алексеевич поднял вязанье, положил на кровать. Налил себе и Тане:

            — За твое здоровье, мамочка.

            Елена слегка водила рюмкой перед собой, Таня прислонила рюмку к ее рту, и она выпила. Они просидели вместе почти час, молча и улыбаясь. Пили медленно коньяк, ели пирожные. Потом вдруг Елена сказала совершенно внятно и определенно, как давно уже не говорила:

            — Какой хороший вечер сегодня, Танечка. Как хорошо, что ты приехала домой. Пашенька, помнишь Карантинную улицу?

            — Какую Карантинную?— удивился Павел Алексеевич.

            Елена улыбнулась, как взрослые улыбаются несмышленым детям:

            — В Сибири, ты помнишь? Ты нас оттуда в госпиталь забрал… Мы там хорошо жили. В госпитале.

            — Так ведь мы и теперь неплохо живем, Леночка,— он положил руку ей на голову, провел по щеке — она поймала его руку и поцеловала…

            Вот ведь какие странности — не помнил Павел Алексеевич никакой Карантинной улицы. А Елена помнила. Что за прихоти памяти? Совместная двадцатилетняя жизнь, в которой один помнит одно, другой — другое… В какой же мере была она совместной, если воспоминания

 


Фотогалерея

img 18
img 17
img 16
img 15
img 14

Статьи















Читать также

Современная проза
Голосование
Что не хватает на нашем сайте?

Поиск
Поиск по книгам:


ГлавнаяГостевая книгаКарта сайтаКонтактыЛитература в сетиОпросыПоиск по сайту