Людмила Евгеньевна Улицкая
(23.02.1943 — н.в.)
Сборники рассказов

9

достаточно. Не наелся, возьми еще кусок хлеба.

            Дети быстро привыкали к строгой уравниловке застолья, а те из племянников, кому уклад ее дома не нравился, сюда и не приезжали.

            Подперев рукой голову, она наблюдала, как Георгий подкладывает в открытый очаг, примитивное подобие камина, небольшое поленце.

            По верхней дороге проехала машина, остановилась и дала два хриплых сигнала. Ночная почта. Телеграмма. Георгий пошел наверх. Почтальонша была знакомая, шофер новый, молодой. Поздоровались. Она дала ему телеграмму:

            — Что, съезжаются ваши?

            — Да, пора уже. Как Костя-то?

            — А чего ему сделается? То пьет, то болеет. Хорошая жизнь…

            При свете фар он прочитал телеграмму:

           

            «Приезжаем тридцатого Ника Маша дети».

           

            Он положил телеграмму перед Медеей. Она, прочитав, кивнула.

            — Ну что, тетушка, выпьем?— Он открыл початую бутылку, разлил по рюмкам.

            «Как жаль,— думал он,— что они так быстро приезжают. Как хорошо бы пожить здесь вдвоем с Медеей».

            Каждый из племянников любил пожить вдвоем с Медеей.

            — Завтра с утра воздушку натяну,— сказал Георгий.

            — Как?— не поняла Медея.

            — Электричество на кухню проведу,— пояснил он.

            — Да-да, ты давно уж собирался,— вспомнила Медея.

            — Мать велела с тобой поговорить,— начал Георгий, но Медея отвела известный ей разговор:

            — С приездом, Георгиу,— и взялась за рюмку.

            — Только здесь я себя чувствую дома,— как будто пожаловался он.

            — И потому каждый год пристаешь с этим глупым разговором,— хмыкнула Медея.

            — Мать просила…

            — Да я письмо получила. Глупости, конечно. Зима уже кончилась, впереди лето. В Ташкенте не буду я жить, ни в зиму, ни в лето. И Елену к себе не приглашаю. В нашем возрасте не меняют мест.

            — Я в феврале там был. Мать постарела. По телефону с ней теперь разговаривать невозможно. Не слышит. Читает много. Газеты даже. Телевизор смотрит.

            — Твой прадед Харлампий тоже все газеты читал. Но тогда их не так много было.— И они надолго замолчали.

            Георгий подбросил в огонь несколько хворостин, они сухо затрещали, и в кухне стало светлей.

            Как хорошо бы он жил здесь, в Крыму, если бы решился плюнуть на потерянные десять лет, на несостоявшееся открытие, недописанную докторскую диссертацию, которая всасывала его в себя, как злая трясина, как только он к ней приближался, но зато, когда он уезжал из Академгородка, от этой трухлявой кучи бумаги, она почти переставала его занимать и сжималась в маленький темный комочек, про который он забывал. Построил бы дом здесь… Феодосийское начальство все знакомое, дети Медеиных друзей… Можно в Атузах или по дороге к Новому Свету, там маячит полуразрушенная чья-то дача, надо спросить у Медеи чья…

            Медея думала о том же. Ей хотелось, чтобы именно он, Георгий, вернулся сюда, чтобы опять Синопли жили в здешних местах…

            Они медленно пили водку, старуха подремывала, а Георгий прикидывал, как бы он пробил артезианский колодец; хорошо бы найти промышленный бур…

            Елена Синопли, мать Георгия, принадлежала к знаменитой культурнейшей армянской семье и вовсе не помышляла о том, чтобы стать женой простоватого грека из феодосийского пригорода, старшего брата задушевной гимназической подруги.

            Медея

 


Фотогалерея

img 18
img 17
img 16
img 15
img 14

Статьи















Читать также

Современная проза
Голосование
Что не хватает на нашем сайте?

Поиск
Поиск по книгам:


ГлавнаяГостевая книгаКарта сайтаКонтактыЛитература в сетиОпросыПоиск по сайту