Людмила Евгеньевна Улицкая
(23.02.1943 — н.в.)
Сборники рассказов

62

чтобы для одного человека это значило перемену судьбы, пропасть, разъятие небес, а другой просто вообще не заметил происшедшего?

            На самой середине Пупка она села, скрестив ноги по-турецки. Левая рука ее уперлась в землю, а правая — в ее собственный клетчатый носовой платок, пролежавший здесь сутки и своей крахмальной скрюченностью как раз и являющий доказательство того, что вчерашнее событие действительно имело место. Она наконец заплакала, а поплакав немного, по многолетней привычке переводить все свои мысли и чувства в более или менее короткие рифмованные строчки, забормотала:

           

            «Все отменю, что можно отменить: себя, тебя, беспечность и заботу… трудов любовных пьяную охоту и беспробудность трезвого житья…»

           

            Получалось не совсем про то, но каким-то боком…

           

            «Все отменю, что можно отменить: беспамятство, забывчивость и память…»

           

            Ничего не прояснилось, но стало немного легче. Сунув платок в карман, пошла в дом. Все давно спали. Она вошла в детскую, всю в слабых шевелящихся потоках света и тени — от полосатых занавесок. Дети спали. Алик сказал раздельно, не просыпаясь:

            — Маша?— и забормотал что-то невнятное.

            Маша легла в Самониной, рядом,— не вымыв ног, не зажигая света. Спать не могла, строки не складывались. Пожалев, что Ника уже уехала и не с кем ей разделить свои новые переживания, Маша зажгла лампу и взяла из стопы книг самую растрепанную — это был утешительный Диккенс.

            Вскоре она услышала легкий стук в окно. Отодвинула темную штору — маленькое окно загораживал Бутонов.

            — Дверь откроешь или окно?

            — Ты в окно не пролезешь,— ответила Маша, сбрасывая на пол Диккенса.

            — Голова проходит, а все остальное уж как-нибудь,— ответил Бутонов вроде бы недовольным голосом.

            Маша щелкнула задвижкой:

            — Погоди, я стол отодвину.

            Бутонов влез. Он был хмур, слов никаких не произнес, и она только слабо ойкнула, когда он обеими руками прижал ее к себе. На ощупь она была точно как Розка. Машины небеса опять разъялись, и ворота в них оказались совсем не в том месте, где она трудолюбиво и сознательно их искала, листая то Паскаля, то Бердяева, то пропахшую корицей восточную мудрость. Теперь Маша легко, без малейшего усилия попала туда, где время отсутствовало, а было лишь неземное пространство, высокогорное, сияющее острым светом, с движением, освобожденным от всякой обязательности физических законов, с полетом и плаваньем и полным забвением всего, что оставалось за пределом единственной реальности внешней и внутренней поверхности растворившегося от счастья тела.

            Она еще медленно скользила вниз с последнего горного пика, когда услышала простодушно-плебейский вопрос:

            — А закурить у тебя не найдется?

            — Найдется,— ответила она, приземляясь голой хрупкой ступней на дощатый пол. Она пошарила ногой — пачка сигарет лежала где-то на полу. Нащупала ногой пачку, дотянулась рукой, раскурила и передала ему сигарету.

            — Вообще-то я не курю,— сообщил он как нечто о себе интимное.

            — Я не думала, что ты придешь. Ты даже на меня не посмотрел,— ответила она, раскуривая вторую.

            — Я разозлился, зачем ты туда притащилась,— просто объяснил он.— Спать хочется. Я пойду.

            Он встал, натянул одежду, она отодвинула штору —

 


Фотогалерея

img 18
img 17
img 16
img 15
img 14

Статьи















Читать также

Современная проза
Голосование
Что не хватает на нашем сайте?

Поиск
Поиск по книгам:


ГлавнаяГостевая книгаКарта сайтаКонтактыЛитература в сетиОпросыПоиск по сайту