Людмила Евгеньевна Улицкая
(23.02.1943 — н.в.)
Сборники рассказов

70

почвы, Синявский и Даниэль уже были осуждены, «физики» отделились от «лириков», а запретная зона не покрывала разве что зоопарки.

            Алик в этот процесс вовлечен не был: теоретические проблемы он всегда предпочитал практическим, философию — политике.

            Маша, синеглазая, с тонкими руками, которые жили в воздухе рядом с ее темной стриженой головой независимой и несколько нелепой жизнью, с тихой патетикой читала стихи. Алик все отведенные ей тридцать минут не отрывал от нее глаз, а когда она кончила чтение и вышла в коридор, он шепнул на ухо Люде:

            — Я сейчас вернусь…

            Но больше он не появился. Он остановил Машу на полпути к уборной:

            — Вы меня не узнали?

            Маша посмотрела на него со вниманием, но не узнала.

            — Это не удивительно. Мы еще не знакомы. Я Алик Шварц. Я хочу вам сделать предложение.

            Маша смотрела на него вопросительно.

            — Руки и сердца,— объяснил Алик.

            Маша счастливо рассмеялась — начиналось то, о чем она так много знала от Ники. Начинался роман. И она была совершенно к этому готова.

            — Мария Миллер-Шварц звучит довольно нелепо. Но рассмотрим,— легко ответила она, страшно довольная именно легкостью этого разговора. Торжество прямо-таки накатывало на нее — наконец-то она станет равноправна с Никой и скажет ей по телефону сегодня же вечером: Ничка, ко мне сегодня мужик прикадрился, симпатичный, морда такая хорошая, с легкой небритостью, и с первого взгляда видно — умный…

            — Только имейте в виду,— предупредил он,— у меня совершенно нет времени на ухаживание. Но сегодняшний вечер свободен. Пошли отсюда.

            Маша собиралась еще вернуться и послушать лысого очкарика, который мял листочки в ожидании своего череда, но тут же раздумала:

            — Хорошо, подождите меня,— и пошла в уборную, а он ждал ее возле двери.

            Потом они спустились в раздевалку. Маша торопливо одевалась, у нее было такое чувство, что никак нельзя терять времени. Алик, того не зная, уже заразил ее своей внутренней спешкой. Он подал ей тощее элегантное пальто Сандрочкиной работы.

            На улице было пусто и темно, зима была самого неприятного свойства — бесснежная и лютая. Маша, по моде досапожных лет, была в легких туфельках, без шапки. Алик взял ее за холодные косточки пальцев:

            — Времени у нас всегда будет очень мало, а сказать надо много. Чтобы покончить с неинтересным: в такую погоду неплохо бы валенки и бабушкин платок, это я как врач заявляю. А что касается твоих стихов,— он перешел незаметно на «ты»,— частично их надо выбросить, но есть несколько просто прекрасных.

            — А какие выбросить?— встрепенулась Маша.

            — Нет, я лучше скажу, какие сохранить.— И он прочитал ей стихотворение, только что им услышанное, которое он со слуху, в полной точности запомнил:

           

Как в ссылке, мы в прекрасной преисподней бездомной и оставленной земли, а день осенний светом преисполнен и холодом пронзительным залит.

           

Над кладбищем, как облако, висит обломок тишины, предвестницы мелодий, витающих в обманчивой близи, где завтрашнее зреет половодье.

И острые кленовые листы, шурша, в безвидном пламени сгорают. Могилы полыхают, как костры, но календарь пока не отменяют…

           

            Я думаю, это очень хорошее стихотворение.

            — Памяти моих родителей. Они разбились десять лет тому

 


Фотогалерея

img 18
img 17
img 16
img 15
img 14

Статьи















Читать также

Современная проза
Голосование
Что не хватает на нашем сайте?

Поиск
Поиск по книгам:


ГлавнаяГостевая книгаКарта сайтаКонтактыЛитература в сетиОпросыПоиск по сайту