Людмила Евгеньевна Улицкая
(23.02.1943 — н.в.)
Сборники рассказов

80

обои с мужиками, которые, казалось, и не заметили его отсутствия. Он был пуст, как печная труба, а вернее, как гнилой орех, потому что пустота его была замкнутая и округлая, а не сквозная… ему почудилось, что он отдал больше, чем хотел…

            Да, сестрички — он не вникал в тонкости родства — полная противоположность. Одна смеется, другая плачет. Друг друга дополняют.

            …Три дня Маша не могла застать Нику дома, хотя названивала не переставая. От Сандры она знала, что Ника в городе. Наконец дозвонилась:

            — Ника! Три дня тебя вызваниваю! Куда ты задевалась?

            Маше и в голову не приходило, что Ника ее избегает, готовится к встрече.

            — Догадайся с трех раз!— фыркнула Ника.

            — Новый роман!— прыснула Маша.

            — Пять с плюсом!— оценила Ника Машину догадливость.

            — Кто к кому? Лучше я к тебе! Сейчас еду!— горела нетерпением Маша.

            — Давай лучше в Успенском,— предложила Ника.— Мать, наверное, за трое суток от них очумела.

            Детей как свезли в первый день к Сандрочке, так про них и забыли. Сандра с Иваном Исаевичем справляли праздник любви к внукам и вовсе не тяготились. Только Иван Исаевич все тянул на дачу,— чего детей в городе томить…

            — Нет-нет,— взмолилась Маша,— лучше я к тебе, там не поговорить!

            И Ника сдалась: деваться некуда, все равно придется эту исповедь принимать.

            С того дня Ника приняла на себя роль доверенного лица. Положение ее было более чем двусмысленное, а сказать, что в этом деле у нее и своя доля, было как будто поздно. Маша, в своей любовной горячке, торопилась рассказать Нике о каждом свидании, и это было для нее чрезвычайно важно. За многие годы она привыкла делиться с мужем самыми незначительными переживаниями, а теперь Алик не мог быть ее собеседником, и она все обрушивала на Нику, вместе со стихами, которые писала постоянно. Расторгуевская осень, шутила Маша.

            И прежде знакомая с бессонницей, в эти месяцы Маша спала дырявым заячьим сном, полным звуками, строками, тревожными образами. Во сне приходили какие-то нереальные животные, многоногие, многоглазые, полуптицы-полукошки, с символическими намеками. Одно, страшно знакомое, ластилось к ней, и имя его было ей тоже знакомо, оно состояло из ряда букв и цифр. Проснувшись, она вспомнила странное имя — Ж4836… Засмеялась. Это был номер, отпечатанный жирными черными знаками на полотняных ленточках, которые она пришивала к постельному белью для прачечной. Вся эта чепуха была значительна. Один раз приснилось совершенно законченное стихотворение, которое она в полусне и записала. Наутро с изумлением прочла его:

           

Сквозь «вы» на «ты» и далее в пролет несуществующих местоимений, своею речью твой наполню рот, твоим усильям послужу мишенью, и в глубине телесной темноты, в огне ее мгновенного пробоя, все рушится, как паводком мосты,— границы нет меж мною и тобою.

           

            — Ну просто под диктовку записала, посмотри, ни одной помарки,— показывала она Нике ночную запись.

            Извещенная Машей о каждом слове, произнесенном Бутоновым, о каждом его движении, Ника отчасти даже забавлялась тем, что по минутам знает, как провел он вчерашний день.

            — Жареной картошки не осталось?— невинно спрашивала она у Бутонова, потому что Маша накануне сказала ей, что чистила картошку и порезала палец.

            Бутонов

 


Фотогалерея

img 18
img 17
img 16
img 15
img 14

Статьи















Читать также

Современная проза
Голосование
Что не хватает на нашем сайте?

Поиск
Поиск по книгам:


ГлавнаяГостевая книгаКарта сайтаКонтактыЛитература в сетиОпросыПоиск по сайту