Людмила Евгеньевна Улицкая
(23.02.1943 — н.в.)
Сборники рассказов

86

переводчицы, Машки и себя самого. Ему нужна была Машка, острая, резкая: со слезами и стонами, а не эта толстуха. Он звонил Маше с утра, но сначала телефон не отвечал: он был отключен,— потом два раза подходил Алик, и Бутонов вешал трубку и только под вечер дозвонился.

            — Пожалуйста, больше не звони,— попросила Маша.

            — Когда? Когда приедешь? Не тяни,— не расслышал Бутонов.

            — Нет, я не приеду. И не звони мне больше, Валера.— Уже тягучим, плаксивым голосом: — Я не могу больше.

            — Машка, я соскучился ужасно. Ты что, сбрендила? Обиделась? Это недоразумение, Маш. Я через двадцать пять минут буду у твоего дома. Выходи,— и повесил трубку.

            Маша заметалась. Она так хорошо, так прочно решила больше с ним не видеться, испытала если не освобождение, то облегчение, и сегодняшний день был такой хороший, с горкой, с солнцем… «Не пойду»,— решила Маша.

            Но через тридцать пять минут накинула куртку, крикнула Алику:

            — Буду через десять минут!— И понеслась вниз по лестнице, даже лифта не вызвав.

            Бутоновская машина стояла у порога. Она рванула ручку, села рядом:

            — Я должна тебе сказать…

            Он сгреб ее, сунул руки под куртку:

            — Обязательно поговорим, малыш.

            Тронул машину.

            — Нет-нет, я не поеду. Я вышла сказать, что я никуда не поеду.

            — Да мы уже поехали,— засмеялся Бутонов.

            В этот раз Алик обиделся.

            — Чистое свинство! Неужели сама не понимаешь?— отчитывал он ее поздно вечером, когда она вернулась.— Человек уходит на десять минут, а приходит через пять часов! Ну что я должен думать? Попала под машину? Убили?

            — Ну прости, ради Бога, ты прав, свинство.— Маша чувствовала себя глубоко виноватой и глубоко счастливой.

            А потом Бутонов исчез на месяц, и Маша всеми силами старалась принять его исчезновение «как факт», и этот факт прожигал ее до печенок. Она почти ничего не ела, пила сладкий чай и вела нескончаемый внутренний монолог, обращенный к Бутонову. Бессонница приобретала все более острую форму.

            Алик встревожился: нервное расстройство было очевидно. Он стал давать Маше транквилизаторы, увеличил дозировку снотворного. От психотропных препаратов Маша отказалась:

            — Я не сумасшедшая, Алик, я идиотка, и это не лечится…

            Алик не настаивал. Он считал, что это еще одна причина, почему надо торопиться с отъездом.

            Дважды приезжала Ника. Маша говорила только о Бутонове. Ника его ругала, сама каялась и клялась, что видела его в последний раз в декабре, еще перед его поездкой в Швецию. Еще говорила, что он пустой человек и вся эта история только тем и ценна, что Маша написала столько замечательных стихов. Маша послушно читала стихи и думала, неужели Ника ее обманывает и это она была у Бутонова, когда Маша звонила под дверью…

            Алик гонял по всякого рода канцеляриям. Собрал целую кучу документов. Он спешил не только из-за Маши, в Бостон гнала его и работа, в отсутствие которой он тоже как бы заболевал. Способ выезда был непростой: сначала в Вену, по еврейскому каналу, а оттуда уже в Америку. Не исключено было, что между Веной и Америкой вклинится еще и Рим,— это зависело от скорости прохождения документов уже через зарубежных чиновников.

            Ко всем сложностям отъезда неожиданно прибавился еще и бунт Деборы Львовны: никуда не поеду,

 


Фотогалерея

img 18
img 17
img 16
img 15
img 14

Статьи















Читать также

Современная проза
Голосование
Что не хватает на нашем сайте?

Поиск
Поиск по книгам:


ГлавнаяГостевая книгаКарта сайтаКонтактыЛитература в сетиОпросыПоиск по сайту