Людмила Евгеньевна Улицкая
(23.02.1943 — н.в.)
Сборники рассказов

38

не смогу согласиться. Разрешенное детоубийство. Это преступление хуже убийства взрослого человека. Беззащитное, маленькое… Как же можно такое узаконивать?

            — Ну конечно, пошло толстовство, вегетарианство и трезвость…

            Она неожиданно обиделась за толстовство:

            — Да при чем тут вегетарианство? Толстой не это имел в виду. Там в Танечкиной комнате три таких существа спят. Если бы аборты были разрешены, их тоже бы убили. Они Лизавете не очень-то нужны были.

            — Ты что, слабоумная, Лена? Может, их бы и не было на свете. Не было бы теперь трех несчастных сирот, обреченных на нищету, голод и тюрьму.

            Впервые за десять лет надвигалась на них серьезная ссора.

            — Паша, что ты говоришь?— ужаснулась Елена.— Как ты можешь такое говорить? Пусть я слабоумная, но не в уме дело. Они же убивают своих детей. Как можно это разрешить?

            — А как можно этого не разрешить? Себя-то они тоже убивают! А с этими что делать?— Он указал на стену — там спали жалкие хилые дети, от которых матери в свое время не удалось избавиться.— С ними что прикажешь делать?

            — Не знаю. Я только знаю, что убивать их нельзя,— впервые слова мужа вызывали в ней чувство несогласия, а сам он — протест и раздражение.

            — Ты подумай о женщинах!— прикрикнул Павел Алексеевич.

            — А почему надо о них думать? Они преступницы, собственных детей убивают,— поджала губы Елена.

            Лицо Павла Алексеевича окаменело, и Елена поняла, почему его так боятся подчиненные. Таким она его никогда не видела.

            — У тебя нет права голоса. У тебя нет этого органа. Ты не женщина. Раз ты не можешь забеременеть, не смеешь судить,— хмуро сказал он.

            Все семейное счастье, легкое, ненатужное, их избранность и близость, безграничность доверия,— все рухнуло в один миг. Но он, кажется, не понял. Василиса уставила свой единственный глаз в Павла Алексеевича.

            Елена встала. Дрожащей рукой опустила чашку в мойку. Чашка была старая, с длинной трещиной поперек. Коснувшись дна мойки, она развалилась. Елена, оставив осколки, вышла из кухни. Василиса, понурившись, шмыгнула в свой чулан.

            Павел Алексеевич двинулся было за женой, но остановился. Нет, пусть это будет жестоко. Но почему же бродячих кошек она подбирает, а к несчастной Лизавете не испытывает сострадания? Судья нашлась… Пусть подумает…

            Елена думала всю ночь. Плакала, и думала, и снова плакала. Рядом, на всегдашнем мужнином месте, лежала теплая Танечка. Павел Алексеевич ушел в кабинет.

            Не спала и Василиса Гавриловна. Она не думала. Она молилась и тоже плакала: теперь Павел Алексеевич выходил злодей.

            Павел Алексеевич несколько раз просыпался, тревожили неопределенно темные сны. Он вертелся, сбивая скользящую простыню с кожаного дивана.

            Утро началось очень рано. Василиса вышла из каморки сразу же, как только услышала, что Павел Алексеевич ставит чайник. Объявила ему, что уходит от них. Это было уже не в первый раз. Случалось, что Василиса, обидевшись неизвестно на что, просила расчет. Обычно же, накопив в душе недовольство, она исчезала на несколько дней, но вскоре возвращалась.

            Павел Алексеевич, со вчерашнего еще не отошедший, буркнул:

            — Поступайте, как вам

 


Фотогалерея

img 18
img 17
img 16
img 15
img 14

Статьи















Читать также

Современная проза
Голосование
Что не хватает на нашем сайте?

Поиск
Поиск по книгам:


ГлавнаяГостевая книгаКарта сайтаКонтактыЛитература в сетиОпросыПоиск по сайту