Людмила Евгеньевна Улицкая
(23.02.1943 — н.в.)
Сборники рассказов

22

— с лицом одновременно строгим и любопытствующим. По-русски он не знал ни слова.

            Тишорт стояла у стола, держа бумажную тарелку с огромным куском торта, и пристально смотрела на Готлиба. Лева ринулся на нее, как вепрь, обхватил за голову:

            — Ой, мышонок! Мышонок мой!

            Он поцеловал ее в маковку — выросшую девочку, которая долго прожила в его доме и он сажал ее на горшок, водил в садик и называл «дочкой».

            «Бессовестный, до чего же бессовестный,— думала Майка, напряженно удерживая голову в его каменных ручищах.— Я так по нему скучала тогда, а теперь плевать. Сволочи, умственно отсталые, все до единого!» Она вильнула немного своей гордой головой, и Лева чутко выпустил ее из пальцев.

            Раввин был правильный, в потертом черном костюме какого-то вечно старомодного покроя, в шелковой водевильной шляпе, на которую полагалось бы садиться всем вновь прибывшим. Из-под кривых полей свисали от виска отпущенные на волю несжатые полоски, самодовольно-пышные и не желающие лежать винтом. Он улыбнулся в черно-белую маскарадную бороду и произнес: «Good evening».

            — Реб Менаше,— представил Лева раввина.— Из Израиля.

            Именно в эту минуту открылась дверь из спальни и к гостям шагнул вспотевший, розовый, со звездчатыми, яркими глазами отец Виктор в подряснике. Нина кинулась к нему:

            — Ну что?

            — За мной дело не станет, Нина. Я приеду… Давайте так: почитайте ему Евангелие.

            — Да читал он, читал. Я думала, прямо сейчас,— огорчилась Нинка. Она привыкла, чтобы все ее желания быстро выполнялись.

            — Сейчас он просит еще одну маргариту,— смущенно улыбнулся отец Виктор.

            Увидев священника, Лева крепко вцепился в Ирину руку повыше запястья:

            — Как это понять? Это что, шутки у тебя такие?

            Ирина узнала его яростный взгляд и мгновением раньше самого Левы почувствовала его вспыхнувшее желание. Она отчетливо вспомнила, что самая лучшая любовь с ним получалась, если раззадорить его сперва мелкой ссорой или обидой.

            — Да никакие не шутки, Левочка.— Она миролюбиво смотрела ему в глаза, сдерживая улыбку и хулиганское желание немедленно положить руку ему на гульфик.

            Ненавидя себя за постыдную страсть, краснея лицом и разворачиваясь к ней боком, он все больше распалялся:

            — Сколько раз я себе говорил: нельзя с тобой связываться! Всегда получается цирк какой-то!— шипел он сквозь дрожащую от злости бороду.

            Это была неправда. Дело было только в том, что она страшно уязвила его своим уходом и он сильно докучал с супружескими обязанностями своей вечно усталой жене, понапрасну надеясь выколотить из нее Иркину музыку, которой в жене, сколько ее ни тряси, не бывало.

            — Не баба, а крапивная лихорадка,— фыркнул Лева.

            Реб Менаше вопросительно смотрел на Леву. Он не знал русского, не знал и русской эмиграции, хотя евреев из России было теперь в Израиле полно, но не в Цфате, где он жил. Там иммигранты почти не селились.

            Он был сабра, и родным языком его был иврит. Читал он по-арамейски, по-арабски и по-испански, изучал иудео-исламскую культуру времен халифата. По-английски

 


Фотогалерея

img 18
img 17
img 16
img 15
img 14

Статьи















Читать также

Современная проза
Голосование
Что не хватает на нашем сайте?

Поиск
Поиск по книгам:


ГлавнаяГостевая книгаКарта сайтаКонтактыЛитература в сетиОпросыПоиск по сайту