Людмила Евгеньевна Улицкая
(23.02.1943 — н.в.)
Сборники рассказов

24

отозвался он и открыл глаза.

            Высокий худой человек в черном, склонив голову набок, так что поле черной блестящей шляпы едва не касалось левого плеча, стоял перед ним с выжидательным видом.

            — Do you speak English, don’t you?

            — I do,— улыбнулся Алик и подмигнул Нине.

            Она вышла, следом за ней вышел и Лева.

            Раввин сел на скамеечку, еще хранящую тепло священнических ягодиц, поместил с некоторым колебанием свою пыльную шляпу на край Аликовой постели. Он сложился пополам, борода его лежала на острых коленях. Огромные ступни в потертых туфлях на резиночках, без шнурков, стояли носок к носку, пятками врозь. Он был серьезен и сосредоточен, пружинистый купол черных с проседью волос покрывала на макушке маленькая черная кипа, пришпиленная невидимкой.

            — Дело в том, раббай, что я умираю,— сказал Алик.

            Раввин покашлял и пошевелил длинными сцепленными пальцами. У него не было специального интереса к смерти.

            — Понимаете, моя жена христианка и хочет, чтобы я крестился. Принял христианство,— пояснил Алик и замолчал. Говорить ему было все труднее. И вообще он уже не был рад всей этой затее.

            Раввин тоже молчал, поглаживая собственные пальцы, а после паузы спросил:

            — И как эта глупость пришла вам в голову?— Он не вполне уместно употребил английское выражение, обозначавшее глупость иного рода, но уточнил свою мысль, добавив: — Абсурд.

            — Абсурд для эллинов. А разве для иудеев не соблазн?— Изящество и быстрота реакции не покидали Алика, несмотря на тупое одеревенение, которое он уже почти перестал ощущать телом, но чувствовал в последние дни лицом.

            — А почему вы думаете, что раввин должен знать тексты вашего апостола?— блеснул светлыми и радостными глазами Менаше.

            — А разве может быть что-нибудь такое, чего не знает раввин?— отбил Алик.

            И они задавали друг другу вопросы, не получая ответов, как в еврейском анекдоте, но понимали друг друга гораздо лучше, чем, в сущности, должны были бы. У них не было ничего общего ни в воспитании, ни в жизненном опыте. Они ели разную пищу, говорили на разных языках, читали разные книги. Оба они были образованными людьми, но сферы их общих знаний почти не пересекались. Алик ничего не знал ни о каламе — мусульманском спекулятивном богословии, которым скрупулезно занимался реб Менаше уже двадцать лет, ни о Саадии Гаоне, труды которого без устали комментировал реб Менаше все эти годы, а реб Менаше слыхом не слыхивал ни о Малевиче, ни о де Кирико…

            — А что, кроме раввина уже не с кем и посоветоваться?— с горделивой и юмористической скромностью спросил реб Менаше.

            — А почему еврей перед смертью не может посоветоваться именно с раввином?

            В этом шутливом разговоре все было глубже поверхности, и оба понимали это и, задавая дурацкие вопросы, подбирались к тому важному, что происходит в общении между людьми,— к прикосновению, оставляющему нестираемый след.

            — Жалко жену. Плачет. Что мне делать, раббай?— вздохнул Алик.

            Раввин убрал улыбку, пришла его минута.

            — Айлик!— Он потер переносицу, пошевелил огромными туфлями.—

 


Фотогалерея

img 18
img 17
img 16
img 15
img 14

Статьи















Читать также

Современная проза
Голосование
Что не хватает на нашем сайте?

Поиск
Поиск по книгам:


ГлавнаяГостевая книгаКарта сайтаКонтактыЛитература в сетиОпросыПоиск по сайту