Людмила Евгеньевна Улицкая
(23.02.1943 — н.в.)
Сборники рассказов

66

что жилец умер, и тот, переждав несколько дней, выбрал-таки подходящий момент, чтобы оповестить Нинку об освобождении помещения с первого числа.

            Когда хозяин подошел к ней, чтобы собственноручно вручить извещение, она, перепутав его с кем-то, поцеловала его и сказала по-русски, чтоб он взял стакан.

            Деловую бумажку она рассеянно уронила на стол, и она тут же соскользнула на пол. Нинка и не подумала ее поднять. Хозяин пожал плечами и удалился, глубоко возмущенный. Клоду так и не удалось убедить его, что он присутствовал на традиционных русских поминках…

            Кто-то поставил старую магнитофонную запись. Это был московский шлягер конца пятидесятых, домашняя смешная переделка:

           

Москва, Калуга, Лос-Анжелос Объединились в один колхоз… О Сан-Луи, сто второй этаж, Там русский Ваня лабает джаз…

           

            Какая же это была древняя и милая музыка, все ей улыбались, и американцы, и русские, но русским она дороже стоила, эта музыка,— за нее когда-то песочили на собраниях, выгоняли из школ и институтов. Файка пыталась своему кавалеру это объяснить, но никаких слов на это не хватало. Да и как это объяснить, когда все грустно-грустно, а вдруг такая сладкая радость немножко проливается или, наоборот, такое веселье, полная радость тела, а откуда ни возьмись такая печальная нота, и сердце зажимает… Вот за то и гоняли…

            Люда, настолько прижившаяся за эти дни в доме, что, выпив, позабыла, где она находится, все порывалась сбегать к соседке Томочке, излить ей душу, и никак не могла взять в толк, что Средне-Тишинский переулок — не за углом.

            — Мам, ну до чего ж ты смешная пьяная, никогда не видел. Тебе идет,— тянул ее сын от двери.

            Тишорт подошла к Ирине и тронула ее за плечо:

            — Пошли, мам. Хватит.

            Вид у нее был строгий.

            Поджарая и легкая Ирина шла рядом со своей недопеченной рыхлой дочкой и чувствовала, что между ними что-то происходит — и произошло уже: ушло напряжение последних лет, когда она постоянно чувствовала хмурое недовольство дочери и ее неприязнь.

            — Мам, а кто это Пирожкова?

            Так получилось, что она впервые слышала эту фамилию. Ирина не сразу ответила, хотя и давно готовилась:

            — Я Пирожкова. У нас был роман в ранней юности. В твоем примерно возрасте. Потом рассорились, а много лет спустя снова встретились. Получилось ненадолго. А на память об этой встрече Пирожкова оставила себе ребеночка.

            — Молодец, Пирожкова,— одобрила Тишорт.— А он знал?

            — Тогда — нет. А потом, может, догадался.

            — Хороши родители,— хмыкнула Тишорт.

            — Не нравятся?— резко остановилась Ирина. Она давно была уязвлена тем, что не нравится дочери.

            — Нет, нравятся. Все другие еще хуже. Он знал, конечно.— Голос у Тишорт был взрослый и усталый.

            — Ты думаешь, знал?— встрепенулась Ирина.

            — Я не думаю, я знаю,— твердым голосом сказала Тишорт.— Ужасно, что его больше нет.

            Негромкое жужжание русско-английского разговора прервалось резким и высоким взвизгом. Сбросив с ног черные китайские тапочки, Валентина щегольским движением, каким удалой гитарист ударяет по

 


Фотогалерея

img 18
img 17
img 16
img 15
img 14

Статьи















Читать также

Современная проза
Голосование
Что не хватает на нашем сайте?

Поиск
Поиск по книгам:


ГлавнаяГостевая книгаКарта сайтаКонтактыЛитература в сетиОпросыПоиск по сайту