Людмила Евгеньевна Улицкая
(23.02.1943 — н.в.)
Сборники рассказов

37

обсуждали, у кого лучше собраться. Особенно важно это было для тех, кто жил в общежитии: строгое начальство преследовало выпивки и всяческое безобразие, которое неизменно в этот день происходило. Всем немосквичам хотелось в этот день уйти в какой-нибудь настоящий московский дом.

            Шурик перекладывал исписанные бумажки из карманов в портфель, а она стояла рядом и лихорадочно перебирала в уме, что бы такое сказать срочно, немедленно, чтобы заставить эту благоприятную минуту поработать на неё. Но ничего лучше не нашлось, кроме обыкновенного:

            — А ты где справляешь?

            — Дома.

            И разговор замялся, и дальше из него ничего нельзя было выкрутить: навязываться Аля не хотела.

            — Мне ещё ёлку надо купить, я маме обещал,— доверительно сообщил ей Шурик и добавил просто и окончательно:

            — Спасибо тебе, Алька. Я бы без тебя не сдал. Ну, я пошёл…

            — Да, и мне пора,— надменно кивнула Аля и ушла, ритмично покачивая начесом из грубых чёрных волос и мужественно сдерживая злые слёзы неудачи.

            В общежитии шла боевая подготовка: Алины соседки гладили, что-то подшивали, красились немецкими красками из купленных совместно коробочек, смывали и накладывали заново румяна и тени. Они собирались на вечер в институт имени Патриса Лумумбы, но Алю с собой не позвали. Аля легла в постель, укрылась с головой одеялом.

            — Ты что, заболела?— спросила Лена Стовба, ловя в зеркальце отражение своего круглого, как яйцо, глаза.

            — Живот разболелся. Я к Корну собиралась, да, видно, не пойду,— поморщилась Аля. В животе, если вслушаться, и впрямь что-то происходило.

            — А-а,— поплёвывая на тушь и сосредоточенно размазывая её щёточкой, отозвалась Лена,— он меня тоже звал, да я не хочу.

            Аля прислушалась к животу — болит. Это и лучше даже. Интересно, зачем она врет? А может, не врет?

            Стовба сидела в белой комбинации с разрезом впереди, обкрутив полной хорошей ногой ножку стула и старательно выпучивая глаза, чтобы не попала тушь. Она была из богатых, ей из дому посылали переводы, два раза приезжала мать, привозила продукты, каких и в Москве не видывали…

            В начале десятого все ушли, оставив беспорядок, вывороченные из шкафа платья, включённый утюг, бигуди и ватки в карминовых и чёрных следах. И вот тогда Аля заплакала.

           

           

            Поплакав немного, она утешилась всегдашним способом, немного себя приласкав. Груди у неё были маленькие, твёрдые, как незрелые груши. Живот, раньше впалый, с выпирающими вертлугами и симфизом, теперь, на филипповском хлебе, стал ровненьким. Талия была тонкая, и всё остальное не хуже, чем у других,— сверху нежная замша, внутри скользкий шёлк.

            Она встала, посмотрела на себя в пыльное зеркало: в лице её всё по отдельности было ничего, но собрано неряшливо, без внимания — глазки узкие, длинные, можно ещё удлинить, но стоят они немного близко. Нос капельку примят, как у отца, но не страшно. Вот расстояние между кончиком носа и верхней губой слишком маленькое. Она оттянула верхнюю губу, подсунув изнутри язык — так было бы лучше… Немецкие краски остались неприбранными, и она, не жалея чужого, навела себе брови враскос, глаз

 


Фотогалерея

img 18
img 17
img 16
img 15
img 14

Статьи















Читать также

Современная проза
Голосование
Что не хватает на нашем сайте?

Поиск
Поиск по книгам:


ГлавнаяГостевая книгаКарта сайтаКонтактыЛитература в сетиОпросыПоиск по сайту