Людмила Евгеньевна Улицкая
(23.02.1943 — н.в.)
Сборники рассказов

55

чудесные, длинные, начинаются густым треугольником, а потом сходят в ниточку… родинка на щеке круглая, коричневая, как шляпка гвоздика…

            Отчаянным, почти физическим усилием он держал её всю: ручки любимые, кончики пальцев вверх загибаются, ножки тонкие, сбоку от большого пальца косточка вылезла, некрасивая косточка… Не отпустить, не отвлечься…

            Подходила медсестра, спрашивала, не принести ли ему чая.

            Нет, нет,— он только мотал головой. Ему казалось, что как только он перестанет вот так крепко, так усиленно думать о ней, она умрёт…

            В конце вторых суток — времени он не помнил, не ел, не пил, кажется, и в уборную не ходил — сидел одеревенелый на лестничной площадке, на милосердно вынесенном ему из отделения стуле — вышла к нему Любовь Ивановна и дала белый халат.

            Он не сразу её узнал, не сразу сообразил, что надо делать с халатом. Всунулся во влажную слипшуюся ткань со склеенными рукавами.

            — Тамара, бахилы,— скомандовала Любовь Ивановна, и сестричка сунула ему в руки два буро-белых небольших мешка, в которые он неловко всунул свои ботинки вместе с онемевшими ногами.

            — Только на одну минуту — сказала врачиха,— а потом поезжайте домой. Не надо здесь сидеть. Поспите, купите «Боржому» и лимон… А завтра приезжайте.

            Он не слышал. В раскрытой двери палаты он видел маму. Из носу у неё шли трубочки, опутывали грудь, ещё какие-то трубочки шли от руки к штативу. Бледно-голубая рука лежала поверх простыни. От шеи, заклеенной чем-то белым, тоже шла красная тонкая резинка. Глаза были открыты, и она увидела Шурика и улыбнулась.

            У Шурика перехватило дыхание в том месте, где маму разрезали: виноват, виноват, во всём виноват. Когда бабушка в больнице умирала, он, идиот, с Лилей бегал по магазинам, покупал копчёную колбасу, оставшуюся потом у таможенников, и матрешек, брошенных в гостинице в маленьком городе под Римом, Остии…

            Когда бабушка в больнице умирала,— раздувал он пламя своей непрощённой вины,— ты тискался и ласкался с Лилей в подворотнях и тёмных уголках… Мамочка бедная, маленькая, худая, еле живая, а он, здоровый до отвращения кабан, козел, скотина… Она задыхалась в приступе, а он трахал Матильду… И острое отвращение к себе отбрасывало какую-то неприятную тень на в общем-то не причастных к преступлению Лилю и Матильду…

            «О, никогда больше,— клялся он сам себе.— Никогда больше не буду»…

            Он встал на колени перед кроватью, поцеловал бумажные сухие пальчики:

            — Ну, как ты, Веруся?

            — Хорошо,— ответила она неслышимо: говорить-то она совсем ещё не могла.

            Ей было действительно хорошо: она была под промедолом, операция — позади, а прямо перед ней улыбался заплаканный Шурик, дорогой мальчик. Она даже не подозревала, какую великую победу только что одержала. Идеалистка и артистка в душе, она с юности много размышляла о разновидностях любви и держалась того мнения, что высшая из всех — платоническая, ошибочно относя к любви платонической всякую, которая происходила не под простынями. Доверчивый Шурик, которому эта концепция была предъявлена в самом юном возрасте, во всём следовал за разумными взрослыми — бабушкой и мамой.

 


Фотогалерея

img 18
img 17
img 16
img 15
img 14

Статьи















Читать также

Современная проза
Голосование
Что не хватает на нашем сайте?

Поиск
Поиск по книгам:


ГлавнаяГостевая книгаКарта сайтаКонтактыЛитература в сетиОпросыПоиск по сайту