Людмила Евгеньевна Улицкая
(23.02.1943 — н.в.)
Сборники рассказов

70

от матримониальной травмы, которую нанёс ей, сам того не ведая, Шурик, всё ещё продолжала делать вид, что находится с Шуриком в любовной связи. Но после банки масляной краски, послужившей предлогом к близости, и нескольких её как будто случайных набегов на Новолесную, Шурик её особенно не домогался. Если честно, совсем не домогался. И даже не звонил ни разу.

            Это было обидно, но представлялось Але всего лишь новым препятствием в жизни: всё прочие она постепенно преодолевала. Она интуитивно знала, что с обстоятельствами надо работать, обращая их в свою пользу.

            В институте у неё был полный порядок: она получала повышенную стипендию по результатам последней сессии. Собственно, последней она была для Шурика, для Али — просто весенняя сессия за первый курс. У неё было две полставки, одна на кафедре, лаборантская, вторая в деканате вечернего отделения, секретарская. На машинке она печатать научилась ещё в те времена, когда работала на Акмолинском химзаводе. Но та часть жизни была отрезана, она про неё и не вспоминала, даже матери написала только два письма: первое, когда поступила, сгоряча, где и про Красную площадь, и про общежитие, второе, весной,— сообщила, что приехать на каникулы не сможет, потому что сначала практика, а потом надо будет работать, деньги зарабатывать, а то на билет нет. Мать письма не поняла, решила, что дочка собирается приехать, как только на билет заработает.

            Аля и вправду зарабатывала: и деньги, и биографию. К ней все хорошо относились — и соученики, и сослуживцы. Знали, что она надёжная, во всём старается, не боится переработать. Только вот друзей не заводилось. В гости не звали. Впрочем, ходить было и некогда. Но обидно — не звали.

            Как-то не получалось завязывание отношений с правильными и нужными людьми. Химии-то она училась, но хотела бы научиться и всему прочему. Вот так получилось, что единственный московский дом, где её принимали, был Шуриков. А единственная женщина, которую она называла про себя с почтением «дама», была Вера Александровна. Аля к ней приглядывалась, и всё нравилось в ней: осанка, простая, но чем-то особенная речь, и манера накидывать кофту на плечи, откинув рукава, и ногти в розовом лаке, и то, как она ела и пила — невнимательно, казалось бы, но так медленно и красиво… Она была хорошим образцом — но как быть с рукавами? Не могла Аля жить вот так, спустя рукава, они мешали бы ей и в лаборатории, и в приёмной деканата…

            Но кое-что подбирала для себя, например, чай с молоком. По-английски. Из серебряного молочника, а не из треугольного пакета пускала Вера Александровна тонкую струю в чайную чашку, и там расходились дымчатые разводы, а она размешивала их ложечкой по часовой стрелке…

            Приметив внимательный Алин взгляд, Вера Александровна сказала:

            — Когда Шурик был маленький, он считал, что чай делается сладким от мешания, а не от сахара. Думал, чем больше мешаешь, тем слаще. Забавно, не правда ли?

            И вот это «не правда ли?» было особенно привлекательным.

            В тот предъотъездный вечер Аля не предупредила Шурика, что зайдёт после работы, и ждала его, распивая с Верой Александровной чай по-английски. Привет

 


Фотогалерея

img 18
img 17
img 16
img 15
img 14

Статьи















Читать также

Современная проза
Голосование
Что не хватает на нашем сайте?

Поиск
Поиск по книгам:


ГлавнаяГостевая книгаКарта сайтаКонтактыЛитература в сетиОпросыПоиск по сайту