Людмила Евгеньевна Улицкая
(23.02.1943 — н.в.)
Сборники рассказов

74

Всем подливали, всем подкладывали. Окорок оказался медвежий, рыба местная, водка отечественная. И выпил её Шурик много. Застолье кончилось неожиданно быстро. Съели, выпили, и разошлись в три двери.

            Лена указывала Шурику дорогу: коридор опять сделал два поворота. Пришли в Ленину комнату. Ещё недавно это была детская. Лена так стремительно выросла, что мишки и обезьянки не успели скрыться с глаз и рассосаться, как это бывает у девочек старшего возраста. И картинки на стенах висели — кошка с котятами, китайское чаепитие с фарфоровыми чашками и цветущей сливой за позапрошлый год, два клоуна. И стояла прислонённая к стене не собранная ещё детская кроватка. Как будто один ребёнок, выросший, уступал место другому, новому… Ещё стояла в комнате неширокая тахта, и на ней две подушки и два одеяла…

            — Ванная и уборная в конце коридора направо. Полотенце зелёное я тебе повесила,— сказала Лена, не глядя на Шурика. И он пошёл по коридору, куда давно хотел.

            Когда он вернулся, Лена уже лежала в розовой ночной рубашке, с горкой живота перед собой. Шурик лёг рядом. Она вздохнула.

            — Ну, чего вздыхаешь? Всё так нормально складывается,— неуверенно сказал Шурик.

            — Тебе спасибо, конечно, что ты приехал. Отец тебе здесь всё покажет — трубопрокатный завод, охотхозяйство, цемзавод… может, на Суглейку свозит, в бане попарит…

            — Зачем всё это?— удивился Шурик.

            — Ты что, не понял? Чтоб люди видели…— она шмыгнула носом, положила руки на живот поверх одеяла, и Шурику показалось, что живот колышется. Он тронул её за плечо:

            — Лен, ну съезжу я на завод… подумаешь…

            Она отвернулась от него, тихо и горько заплакала.

            — Ну ты что, Стовба? Чего ты ревёшь? Ну, хочешь, я тебе водички принесу? Не расстраивайся, а?— утешал её Шурик, а она всё плакала и плакала, а потом сквозь слёзы проговорила:

            — Письмо мне Энрике переслал. Ему три года за уличную драку дали, а посадили из-за брата… Он пишет, что приедет, если будет жив. А если не приедет, значит, его убили. Что у него теперь другого смысла нет, только освободиться и приехать сюда…

            — Ну так и хорошо,— обрадовался Шурик.

            — Ах, ты ничего не понимаешь. Здесь я сама не доживу. Это отца моего надо знать. Он деспот ужасный. Ни слова поперек не терпит. Вся область его боится. Даже ты. Вот он захотел, чтоб ты приехал, ты и приехал…

            — Лен, ты что, с ума сошла? Я приехал, потому что ты попросила. Причем тут твой отец?

            — А он рядом стоял и свой кулачище на столе держал… Вот я и попросила…

            Чувство горячей жалости, как тогда, в прихожей, когда он первый раз её увидел с новой прической и с животом, просто облило Шурика. У него даже в глазах защипало. А от жалости ко всему этому бедному, женскому, у него у самого внутри что-то твердело. Он давно уже догадывался, что это и есть главное чувство мужчины к женщине — жалость.

            Он погладил её по волосам. Они уже не были сколоты на макушке грубой красной заколкой, рассыпались густо и мягко… Он поцеловал её в макушку:

            — Бедняжка…

            Она грузно повернулась к нему большим телом, и он почувствовал через одеяло её грудь и живот. Он взял её

 


Фотогалерея

img 18
img 17
img 16
img 15
img 14

Статьи















Читать также

Современная проза
Голосование
Что не хватает на нашем сайте?

Поиск
Поиск по книгам:


ГлавнаяГостевая книгаКарта сайтаКонтактыЛитература в сетиОпросыПоиск по сайту