Всем подливали, всем подкладывали. Окорок оказался медвежий, рыба местная, водка отечественная. И выпил её Шурик много. Застолье кончилось неожиданно быстро. Съели, выпили, и разошлись в три двери.
Лена указывала Шурику дорогу: коридор опять сделал два поворота. Пришли в Ленину комнату. Ещё недавно это была детская. Лена так стремительно выросла, что мишки и обезьянки не успели скрыться с глаз и рассосаться, как это бывает у девочек старшего возраста. И картинки на стенах висели — кошка с котятами, китайское чаепитие с фарфоровыми чашками и цветущей сливой за позапрошлый год, два клоуна. И стояла прислонённая к стене не собранная ещё детская кроватка. Как будто один ребёнок, выросший, уступал место другому, новому… Ещё стояла в комнате неширокая тахта, и на ней две подушки и два одеяла…
— Ванная и уборная в конце коридора направо. Полотенце зелёное я тебе повесила,— сказала Лена, не глядя на Шурика. И он пошёл по коридору, куда давно хотел.
Когда он вернулся, Лена уже лежала в розовой ночной рубашке, с горкой живота перед собой. Шурик лёг рядом. Она вздохнула.
— Ну, чего вздыхаешь? Всё так нормально складывается,— неуверенно сказал Шурик.
— Тебе спасибо, конечно, что ты приехал. Отец тебе здесь всё покажет — трубопрокатный завод, охотхозяйство, цемзавод… может, на Суглейку свозит, в бане попарит…
— Зачем всё это?— удивился Шурик.
— Ты что, не понял? Чтоб люди видели…— она шмыгнула носом, положила руки на живот поверх одеяла, и Шурику показалось, что живот колышется. Он тронул её за плечо:
— Лен, ну съезжу я на завод… подумаешь…
Она отвернулась от него, тихо и горько заплакала.
— Ну ты что, Стовба? Чего ты ревёшь? Ну, хочешь, я тебе водички принесу? Не расстраивайся, а?— утешал её Шурик, а она всё плакала и плакала, а потом сквозь слёзы проговорила:
— Письмо мне Энрике переслал. Ему три года за уличную драку дали, а посадили из-за брата… Он пишет, что приедет, если будет жив. А если не приедет, значит, его убили. Что у него теперь другого смысла нет, только освободиться и приехать сюда…
— Ну так и хорошо,— обрадовался Шурик.
— Ах, ты ничего не понимаешь. Здесь я сама не доживу. Это отца моего надо знать. Он деспот ужасный. Ни слова поперек не терпит. Вся область его боится. Даже ты. Вот он захотел, чтоб ты приехал, ты и приехал…
— Лен, ты что, с ума сошла? Я приехал, потому что ты попросила. Причем тут твой отец?
— А он рядом стоял и свой кулачище на столе держал… Вот я и попросила…
Чувство горячей жалости, как тогда, в прихожей, когда он первый раз её увидел с новой прической и с животом, просто облило Шурика. У него даже в глазах защипало. А от жалости ко всему этому бедному, женскому, у него у самого внутри что-то твердело. Он давно уже догадывался, что это и есть главное чувство мужчины к женщине — жалость.
Он погладил её по волосам. Они уже не были сколоты на макушке грубой красной заколкой, рассыпались густо и мягко… Он поцеловал её в макушку:
— Бедняжка…
Она грузно повернулась к нему большим телом, и он почувствовал через одеяло её грудь и живот. Он взял её
