Людмила Евгеньевна Улицкая
(23.02.1943 — н.в.)
Сборники рассказов

119

и тяжело:

            — Ну да… Я не сказала тебе главного. Фидель — чудовище.

            — Какой Фидель? Ты же про Энрике рассказываешь?

            Стовба сняла очки, посмотрела на Шурика, приблизив к нему лицо, потом снова надела:

            — Какой? С бородой! Кастро, вот какой! Отец Энрике был с ним с самого начала, с Плайя-Хирон! Понял, кто они? Всё понял?

            Шурик кивнул.

            — Так вот, у Энрике есть старший брат, от другого отца, от поляка. Мать была красавица, с Каймановых островов. А брат его, поляк, с Кубы дёрнул, а Фидель мстительный как чёрт, и он посадил отца Энрике, хотя дело было не в этом поляке, он вообще никакого отношения к ним не имел, у них какие-то были политические разногласия. А когда он отца посадил, то и до Энрике добрался, его отозвали из Москвы и тоже посадили. Энрике вышел из тюрьмы, отсидев полных три года. А отец не вышел. Говорят, умер в камере от сердечного приступа. Понимаешь?

            Шурик почтительно кивнул: история заслуживала уважения.

            — А потом Энрике с Кубы сбежал. Уплыл на лодке, как и многие другие кубинцы. Следишь? Он уже год как в Майами. Связь у нас редкая. Энрике живет как беженец, но ему обещали грин-карту. А пока он выехать никуда не может. Работает он как проклятый, и ещё экзамены сдаёт за университет, хочет своё медицинское образование подтвердить. И нашёл он американца, который обещал всё это провернуть — с браком. Понимаешь теперь, почему мне так срочно развод понадобился? А так мне от штампа этого ни тепло ни холодно…

            Опять запахло кинематографом — авантюрным.

            Изменилась не только внешность Стовбы, изменилась и манера разговора — из прежней вяло-высокомерной на отрывистую и деловую.

            — Ты понимаешь теперь, почему мне развод срочно понадобился?

            — Ну, конечно. Только ты, Лен, имей в виду, мама не знает, что мы с тобой расписаны, и я бы не хотел, чтобы она узнала… Понимаешь, да?

            — Конечно, конечно, я просто пошутила неудачно,— она поменяла тему.— А помнишь, какая Мария была страшненькая, когда родилась? А выросла красавицей.

            Смотрела Стовба гордо.

            — Лен, девочка потрясающе красивая, но я её тогда и не запомнил,— что-то жёлтенькое было и сморщенное.

            — Она на мать Энрике похожа, только ещё лучше,— вздохнула Стовба.

            Пока на кухне велись переговоры, Мария разглядывала ёлочные игрушки, радовалась всеми оттенками детской радости сразу — горячо, бурно, изумлённо, тихо, бессознательно и религиозно. Вера же с благоговением разглядывала эту эмоциональную радугу: какое богатство! Какое душевное богатство!

            Вера сняла с ёлки стеклянную стрекозу, лучшую из сохранившихся бабушкиных игрушек и завернула её в папиросную бумагу. Мария стояла перед ней, сложив руки и опустив длиннейшие ресницы, затенявшие щеки. Маленький свёрток Вера положила в одну из японских коробочек, оставшихся от покойного ордена, и Мария взяла коробочку двумя руками и прижала к груди.

            — О-о…— простонала девочка.— Это — мне?

            — Конечно, тебе.

            Девочка закрыла лицо скрещенными ладонями и ритмично закачалась. Вера испугалась. Мария отняла руки от лица и сказала трагическим голосом:

            — Я могу сломать.

       

 


Фотогалерея

img 18
img 17
img 16
img 15
img 14

Статьи















Читать также

Современная проза
Голосование
Что не хватает на нашем сайте?

Поиск
Поиск по книгам:


ГлавнаяГостевая книгаКарта сайтаКонтактыЛитература в сетиОпросыПоиск по сайту