Людмила Евгеньевна Улицкая
(23.02.1943 — н.в.)
Сборники рассказов

166

как-то случайно, повинуясь давней привычке, Шурик вывел Жоэль сначала к дому Лили, в Чистом переулке, а потом, совершив круг, вышли к церкви Ильи Пророка в Обыденском переулке. Помявшись, зашли в церковь, немного постояли, послушали конец всенощной, потом снова вышли на набережную, через Большой Каменный мост перешли Москву-реку, долго бродили по Замосковоречью. Шурик показал ей дом на Пятницкой, в котором жил когда-то Толстой, и Жоэль всё больше влюблялась в город, который казался ей теперь почти родным.

            Она была из породы странных иностранцев, которых было немало в те годы, очарованных Россией, особым её духом открытости и доверительности, а Шурик казался ей каким-то толстовским героем — то ли выросшим Петей Ростовым, то ли молодым Пьером Безуховым.

            Шурик же, гуляя по тем переулкам, в которых бродил когда-то с испарившейся из его жизни Лилей Ласкиной, тоже чувствовал себя не собой теперешним, а тем школьником накануне экзаменов в университет, и даже поймал себя на грустном сожалении, что не пошёл на дурацкий экзамен по немецкому языку: ведь сдал бы, и всё было бы по-другому, лучше, чем сейчас… И может быть, бабушка прожила бы подольше…

            Они чудесно болтали обо всём на свете, перескакивая с одной темы на другую, перебивая друг друга, хохоча над ошибками в языке: они всё время переходили с языка на язык, потому что Жоэль хотелось говорить по-русски, но слов не хватало. Потом начался дождь, и они укрылись в заброшенном церковном дворе, в полуразрушенной беседке, и целовались, пока дождь не затих. У Шурика было странное чувство повтора — он действительно сидел на этих лавочках десять лет тому назад, но не с Жоэль, а с Лилей, и минутами он как будто проваливался в то выпускное лето с экзаменами, ночными гуляниями, Лилиным отъездом и бабушкиной смертью.

            Когда дождь прошёл, появились собачники, кто-то спустил большую немецкую овчарку. Оказалось, что Жоэль с детства панически боится собак, и она не могла себя заставить выйти из беседки, и они ждали, пока уведут овчарку. И снова смеялись. И снова целовались.

            Метро тем временем закрылось, и Шурик взял такси, чтобы отвезти Жоэль домой — она жила в аспирантском общежитии на Ленинских горах.

            — Там ужасно противная консьержка,— пожаловалась она перед входом в общежитие.

            — Ты её боишься, как той овчарки?— спросил Шурик.

            — Откровенно говоря, больше.

            — Мы можем поехать ко мне,— предложил Шурик.

            Мама с Марией были на даче. Жоэль легко согласилась, и они сели в то же самое такси, и поехали через центр, мимо памятника Пушкину на «Белорусскую».

            — Это какое-то особое место,— выглянув в окно, сказала Жоэль.— В Москве куда ни едешь, непременно видишь памятник Пушкину.

            Это была чистая правда. Это было сердце города: не исторический Кремль, не Красная площадь, не университет, а именно этот памятник, то со снежным плащом на плечах поэта, то в голубином летнем помете, переставляемый с одной стороны площади на другую, он и был главным местом Москвы. С того дня Жоэль с Шуриком встречались здесь почти ежедневно,— кроме тех вечеров, которые он проводил на даче.

            Она была женщина-птица:

 


Фотогалерея

img 18
img 17
img 16
img 15
img 14

Статьи















Читать также

Современная проза
Голосование
Что не хватает на нашем сайте?

Поиск
Поиск по книгам:


ГлавнаяГостевая книгаКарта сайтаКонтактыЛитература в сетиОпросыПоиск по сайту