Людмила Евгеньевна Улицкая
(23.02.1943 — н.в.)
Сборники рассказов

191

веревочкой и надел на шею узкую золотистую тряпочку. Это было облачение доминиканца — хабит и стола. Женщины надели на головы какие-то чепчики с белыми отворотами. И в одно мгновение из простых, крестьянского вида людей превратились в особенных, значительных, и акцент их обозначал уже не то, что они приехали из провинциальной Литвы, а, напротив, из какого-то небесного мира, и по-русски они говорят как будто сверху вниз, снисходя к здешней бедности…

            — Вот эта тумбочка нам годится. Снимите с неё всё,— Шурик заторопился снять все Валериины игрушки, переложил на подоконник. Патер бросил быстрый взгляд, из-за кучки флаконов извлек костяное распятие, взял в руку, поднёс к окну: оно имело странный розовый оттенок, и особенно розовели ноги Спасителя. Он не догадался, что от губной помады…

            Задернули шторы, заперли дверь и зажгли свечи. На тумбочке лежало распятие, стояла чаша и стеклянное блюдечко.

            — Salvator mundi, salva nos!— произнёс брат Доменик, и это был не литовский язык, служить на котором уже лет десять как было разрешено. Это была латынь,— Шурик сразу узнал её мощные корни, но пока он радовался лёгкому узнаванию со странным чувством, что надо только чуть-чуть напрячься, и все слова до последнего откроют свой смысл, раздалось тихое пение — не женское и не мужское, а определённо ангельское. Розовощекие, в чепчиках и длинных юбках, из-под подолов которых выглядывали толстые ноги в грубых башмаках, пожилые некрасивые женщины запели:

            — Liebere me Domini de morte efernae…

            Смысл слов, действительно, открылся — Господь освобождал от смерти. Непонятно было, как именно он освобождал, но Шурик яснейшим образом понял, что смерть существует только для живых, а для мёртвых, перешагнувших этот порог, её уже нет. И нет страдания, нет болезни, нет увечья. И где бы ни пребывала сейчас та сердцевинная часть Валерии — радостная и лёгкая — она движется без костылей, скорее всего, танцует на тонких ногах — ни швов, ни отёков, а, может, летает или плавает и хорошо бы, чтоб так оно и было. И в это можно было бы и не верить,— да Шурик никогда вообще и не думал о том, что происходит потом, после смерти,— но тихое пение двух пожилых литовок и небольшой баритон румяного старика с плохо сделанной вставной челюстью убеждали Шурика, что если есть это пение и полные нечитаемого смысла латинские слова, то и Валерия освободилась от костылей, железных гвоздей в костях, грубых швов и всего отяжелевшего дряблого тела, которого она стеснялась последние годы…

            Забившись в угол, между диваном и шкафом, тихо лила слёзы подруга Соня. На следующий день были похороны. Прощание состоялось в морге Яузской больницы. Пришло не меньше сотни человек, но женщин гораздо больше было в этой толпе, чем мужчин. Было также множество цветов — ранних весенних цветов, белых и лиловых первоцветов, кто-то принёс целую корзину гиацинтов. Когда Шурик подошёл к гробу, то за кудрявой цветочной горкой он увидел покойницу. Кто-то из подруг позаботился о красоте её мёртвого лица, она была старательно накрашена: длинные синие стрелы ресниц и голубые тени на веках, как она любила при жизни, губы лоснились от слоя неутеплённой

 


Фотогалерея

img 18
img 17
img 16
img 15
img 14

Статьи















Читать также

Современная проза
Голосование
Что не хватает на нашем сайте?

Поиск
Поиск по книгам:


ГлавнаяГостевая книгаКарта сайтаКонтактыЛитература в сетиОпросыПоиск по сайту