Людмила Евгеньевна Улицкая
(23.02.1943 — н.в.)
Сборники рассказов

193

осветился пробившим пелену солнцем и словно высох в одно мгновенье. Угасшие цветы засияли дождевыми каплями. Опустили гроб, бросили по горсти земли. Кладбищенские мужики быстро замахали заступами, закидали могилу жёлтой землей, сделали жидкую земляную горку. Вкопали временный крест, на котором уже было написано «Валерия Конецкая». И тут же подруги облепили могилу, выкладывая цветы наподобие ковра, и сделали быстро и красиво, так что и сама Валерия лучше бы не сделала — бело-лиловые первоцветы и завитые гиацинты, с редкими красными глазками гвоздик. И могила превратилась в округлую клумбу, и всё, что видел глаз, было округло: женские фигуры, согнувшиеся спины, мягко отвисающие груди, промытые слезами лица, и головы в платках, беретах, в спадающих шарфах. И даже куст неизвестной породы с мелкими, ещё не определившимися листьями на плавно изогнутых ветвях был женственным…

            И Шурик увидел как наяву то маленькое «О», которое печатью последнего вдоха-выдоха лежало на губах Валерии, и подумал, что в смерти есть женственность, и само слово «смерть» и по-русски, и по-французски женского рода… надо посмотреть, как в латинском… а по-немецки «der Tod» — мужского, и это странно… нет, нисколько не странно, у них там смерть воинственная, в бою — копья, стрелы, грубые раны, рваное мясо… Валгалла… Но правильно вот так — мягко и плавно… Валерия… Бедная Валерия…

            Как только закончили с устройством могильной красоты, снова пошёл дождь, и все раскрыли зонты, и раздался водяной шорох — звук капель, падающих о шёлк зонтов, о головы, волосы, плечи и листья… и картина сделалась совсем уж нереальной, и брат Доменик, к которому жался Шурик, сказал ему прямо в ухо, привстав немного на цыпочки:

            — Ничего нельзя поделать, но оно так: место женщины около смерти… женское место…

            «Точно… немного двусмысленно… нет, многосмысленно»,— согласился про себя Шурик.

            Литовцы уже торопились к поезду, и Шурик поехал провожать их на Белорусский вокзал. Усадил их в поезд, забежал домой посидеть немного с Верусей — она с утра хотела пойти на похороны: знакома с Валерией лично она не была, но изредка разговаривала с ней по телефону…

            Но Шурик твёрдо отказал:

            — Нет, Веруся, не надо… Ты расстроишься…

            Она как будто немного обиделась… Или нет?

            Шурик выпил с ней чаю, потом спустился в булочную, купил печенье «курабье», которого как раз Вере захотелось, отнёс домой и приехал на поминки, когда скорбная часть уже заканчивалась, и женщины, выпившие первые три рюмки, перебивая друг друга, рассказывали свои истории о Валерии — о её доброте и весёлости, о надёжности и легкомыслии. Мест на всех не хватало: все стулья, кресла, кушетки и пуфики были заняты, с десяток женщин стояли у двери, в проходе между большим раздвинутым столом и шкафом. На тумбочке, откуда отец Доменик велел убрать разноцветные флакончики, где накануне он освящал вино и прозрачный католический хлеб, поставили закусочную тарелку в незабудках и рюмку водки, накрытую хлебом…

            Совсем недавно многие из них праздновали здесь пятидесятилетие Валерии, и огромный букет из сухих роз, искусно высушенных головками вниз, в темноте, чтоб

 


Фотогалерея

img 18
img 17
img 16
img 15
img 14

Статьи















Читать также

Современная проза
Голосование
Что не хватает на нашем сайте?

Поиск
Поиск по книгам:


ГлавнаяГостевая книгаКарта сайтаКонтактыЛитература в сетиОпросыПоиск по сайту