Людмила Евгеньевна Улицкая
(23.02.1943 — н.в.)
Сборники рассказов

210

пьяной неторопливостью, собака рвалась в бой, и он мотался у неё на поводке, как воздушный шар.

            Шурик с Лилей попятились, в это время из двери вышла светловолосая красавица, сказала негромко: «Памир, ко мне!» — и свирепая собака, мгновенно забыв о своих охранных обязанностях, поползла к ней чуть ли не на брюхе, сладко повизгивая, а бородатый человек выговаривал с явной обидой:

            — Зойка, это же я с тобой живу, а не Памир, почему от тебя все мужики тащатся? Памир, ну что ты в ней такого нашёл, два глаза, два уха, п…а да ж…а! Баба как баба!

            — Гоша, поводок-то отпусти! Ну, иди сюда!

            И она хозяйственно увела двух своих кобелей, а Лиля снова умирала от смеха:

            — Шурик! Да здесь такое кино показывают, что Феллини делать нечего… Слушай, это так всегда было или только теперь началось?

            — Что началось?— не понял Шурик.

            — Театр абсурда, вот что.

            «Это уже было. Что-то похожее было»,— подумал Шурик, но про француженку Жоэль не вспомнил.

            И они снова шли по дворам, пока не пришли в какое-то странное место, где недавно снесли дом, и в образовавшуюся дыру виден был берег Москвы-реки, и соборы Кремля, и колокольня Ивана Великого. Они опять сидели на садовой лавочке, перед дощатым столом, излюбленной площадкой доминошников, он держал её на руках, преисполненный великой, но гибридной нежностью, которая составлялась из той, которую он испытывал к Верусе, и той, которую вызывала в нем Мария, когда та болела и прижималась к нему и просила того, о чем ещё не могла знать. Она сбросила с ног золоченые тапочки, в которых приехала, и в его левой руке грелись её маленькие ступни, а правая гладила поверх чёрной майки маленькую грудь, не охваченную дурацким предметом с крючками и пуговицами, а живую и дышащую.

            — Ты ходила всегда в мини-юбке, и мне так нравилось, как ты ходишь, твоя походка какая-то особенная…

            — Какие мини-юбки? Я их с тех пор и не ношу! При моих-то ногах! Правда, в Японии об этом я забыла, японки самые кривоногие женщины в мире. Зато самые красивые… Тебе нравятся японки?

            — Лиль, да я ни одной живой японки в жизни не видал.

            — Нуда, конечно,— сонно согласилась Лиля.

            И тут стало что-то происходить в воздухе, ветерок подул и сдул темноту, и чуть-чуть посветлело, чёрные деревья вокруг стали тёмно-зелёными, и не монолитными, а зернистыми, и Кремль, видный в просвете между домами, стал оживать, меняться, наполняться красками. Свет шёл слева, и вместе со светом возникали тени, из плоского всё делалось объемным, и Шурик, наблюдая за этой картиной, вдруг понял, что это не рассвет, а присутствие Лили делает всё объемным.

            — Господи, как красиво,— сказала Лиля.

            Она задремала в его руках. Свет прибывал. Раздалось шуршание листьев, и несколько жёлтых, маленьких, упало рядом на скамью. И они тоже были объемными, как в стереокино. И всё чёрно-белое, серое вдруг превратилось в цветное, как будто поменяли плёнку. Шурик сидел на лавке, а Лиля устроилась у него на руках.

            «Это галлюцинация»,— подумал он.

            Никогда ничего подобного он не переживал. Всё укрупнилось, и каждая минута была как большое яблоко,— тяжёлая

 


Фотогалерея

img 18
img 17
img 16
img 15
img 14

Статьи















Читать также

Современная проза
Голосование
Что не хватает на нашем сайте?

Поиск
Поиск по книгам:


ГлавнаяГостевая книгаКарта сайтаКонтактыЛитература в сетиОпросыПоиск по сайту