Людмила Евгеньевна Улицкая
(23.02.1943 — н.в.)
Сборники рассказов

25

микроскоп не рассказывала,— Анна Федоровна, не поднимая глаз, поплотнее укуталась в халат.

            — Мне казалось, ты расстроишься, если я его домой принесу… А Завидонова мне его так и не вернула. Может, ее отец пропил… Знаешь, я ведь его ужасно любила… А почему вы все-таки развелись?

            Вопрос был трудный, и ответов на него было слишком много — как по ступеням в подпол спускаться: чем глубже, тем темней.

            — Мы поженились и сняли комнату в Останкине, у просвирни. Плита у нее всегда была занята, а весь дом был в просфорах. Там ты и родилась. Твоя первая еда была эти просфоры. Мы прожили там четыре года. Мур с сестрами жила. Эва в городе, Беата на даче. Тетя Эва всю жизнь ее обслуживала, блузки крахмалила. Старая дева, тайная католичка, строга была необыкновенно, никому ничего не спускала, а Мур боготворила. Умерла внезапно, ей и шестидесяти не было. И мать меня сразу затребовала. Чужой прислуги не терпела.

            — А почему ты ей не сказала «нет»?— резко вскинулась Катя.

            — Да ей было под семьдесят, и диагноз этот поставили… Не могла же я бросить умирающего человека.

            — Но ведь она же не умерла…

            — Марек тогда сказал, что она бессмертна, как марксистско-ленинская теория.

            Катя хмыкнула:

            — Остроумно.

            — О да. Но, как видишь, он ошибся. Мама, слава Богу, даже марксизм пережила. А опухоль инкапсулировалась. Съела часть легкого и замерла. Я ухаживала за ней, тетя Беата за тобой. Она детей не выносила, тебя сразу в Пахру перевезли, только к школе забрали.

            — А почему отец сюда с тобой не переехал?

            — Об этом и речи не было. Она его ненавидела. Он так в Останкине и жил до самого отъезда.

            — А разве тогда выпускали?

            — Особый случай. Через Польшу. Мать его, коммунистка, бежала из Польши с ним и его старшим братом в Россию, отец остался в Польше и погиб. Семья была большая, многие спаслись, кто-то уехал в Голландию, кто-то в Америку. Я уже не помню, Марек рассказывал. У тебя целая куча родни по всему миру. Да и сам он, видишь, в ЮАР,— вздохнула Анна Федоровна.

            — А что Мур?— продолжала запоздалое расследование Катя.

            Анна Федоровна тихо засмеялась:

            — Она вызвала на завтра маникюршу и велела погладить полосатую блузку.

            — Да нет, я имею в виду тогда…

            — Мур запретила мне переписываться. Однажды приехал какой-то израильтянин польского происхождения, привез мне несколько сот долларов и для тебя игрушки, одежки, она узнала и такой скандал мне закатила, что я не знала, куда деваться. Не знаю, чего я больше испугалась. В те времена за доллары просто-напросто сажали. Я этому поляку все вернула и просила Мареку передать, чтоб он нас поберег и ничего бы нам не слал.

            — Какая все это глупость…— прошептала Катя снисходительно и погладила мать по виску.

            — Да нет, это жизнь,— вздохнула Анна Федоровна.

            Но осадок после разговора остался неприятный: Катя, кажется, дала ей понять, что она неправильно живет…

            Прежде такого она не замечала.

           

           

            * * *

           

            После многодневных морозов немного отпустило — начался снегопад, и Замоскворечье на глазах заносило снегом. Из нечеловечески высокого подъезда сталинского дома на мрачном гранитном цоколе вышел пожилой человек в толстенной

 


Фотогалерея

img 18
img 17
img 16
img 15
img 14

Статьи















Читать также

Современная проза
Голосование
Что не хватает на нашем сайте?

Поиск
Поиск по книгам:


ГлавнаяГостевая книгаКарта сайтаКонтактыЛитература в сетиОпросыПоиск по сайту