Людмила Евгеньевна Улицкая
(23.02.1943 — н.в.)
Сборники рассказов

69

своем. И пили: Вера — водку, Эмма — фальшивый коньяк, а Марго — всего понемногу, мешая.

            И, странное дело, постепенно менялись, все в разные стороны: Вера веселела, шла на подъем, Марго мрачнела, сердилась и как будто раздражалась, что это Верка так радуется, а Эмма смотрела на них, и ей казалось, что сейчас узнает она что-то важное, что поможет начать новую жизнь. И слушала во все уши, больше помалкивая. Тем более, что алкоголь ее сегодня не очень брал.

            — А, что ни говори!— Вера сделала рукой русский размашистый жест, как будто собиралась «Барыню» танцевать.— В России все самые талантливые, все самые лучшие люди испокон веку — пьяницы! Петр Первый! Пушкин! Достоевский! Мусоргский! Андрей Платонов! Венечка Ерофеев! Гагарин! Мишка мой!

            Марго выпучилась:

            — Да Мишка-то твой причем, Вера? Ну пусть Гагарин, черт с ним! Но Мишка, Мишка-то?

            Вера вдруг сникла, посерьезнела, сказала тихо:

            — Так он и был из лучших людей в России… Честный…

            Но Маргошу несло, не остановишь:

            — А Петр Первый причем? Сумасшедший был! Сифилитик! Ладно, хоть император! Но Мишка твой вообще еврей! И чем он честный? Чем? Сколько ты из-за него говна скушала? Честный!

            Марго теперь уже обращалась не к Верке, а к Эмке:

            — Честный он! Слышать не могу! Сколько она абортов от него сделала, от честного? Сколько баб он успевал оприходовать, пока ты по абортариям корячилась? Да среди подруг ни одной не было, чтоб он не потыкал. Тьфу!

            — Ну к тебе-то не приставал?— фыркнула Вера.

            — Да почему ж не приставал? Ко всем приставал, а ко мне нет? Только ему у меня не обломилось!— гордо отрезала Марго.

            — Ну и дура! Переспала бы с Мишкой, может, и с Веником получше бы пошло!

            — Перестань. Мой Веник Говеный, но и твой Мишка тоже не далеко ушел. Старый бабник!

            Шарик встал с трудом, подошел к Марго, вяло гавкнул. Верка захохотала:

            — Девочки! Маргоша! Эммочка! При Шарике Мишку ругать нельзя. Загрызет!

            Шарик понял, что его похвалили, подошел к хозяйке, раскрыл черную на малиновой подкладке пасть, ожидая награды. Вера кинула кусок французского сыра.

            Марго, угасив ярость крови, выпила рюмку коньяку:

            — Мне, Вер, обидно, он что хотел делал, изменял направо-налево, а ты его любила, все прощала. Я бы его убила! Если у меня муж, я его люблю, а он мне изменит, я его зарежу к чертям собачьим!

           

           

            Неужели в Америке, в другом свете, в городе Нью-Йорке, в одна тысяча девятьсот девяностом году происходит глупейший этот разговор, бабий, кухонный, того и гляди до драки дойдет,— изумлялась Эмма, разглядывая старую свою подружку, которая почти не изменилась. Кем Марго была, тем и осталась — армянкой с азербайджанской фамилией, из-за которой армянская родня всю жизнь на нее косо смотрела. А отец, Гуссейнов Зарик, разбился в горах, когда Марго было всего шесть месяцев… Никуда не денешься, паспорт американский, а мозги все равно кавказские: всех накормит, все раздаст, а не поздравь ее с днем рождения, такой скандал поднимет, что до следующего года не забудешь… За-ре-жу!

           

           

            — Марго, ты ничего не понимаешь! Дело только в тебе самой! Ты просто не умеешь любить! А когда любишь, то все прощаешь… Все-все…

           

 


Фотогалерея

img 18
img 17
img 16
img 15
img 14

Статьи















Читать также

Современная проза
Голосование
Что не хватает на нашем сайте?

Поиск
Поиск по книгам:


ГлавнаяГостевая книгаКарта сайтаКонтактыЛитература в сетиОпросыПоиск по сайту