Людмила Евгеньевна Улицкая
(23.02.1943 — н.в.)
Сборники рассказов

52

в ночном объятии, сами тела деформировались навстречу друг другу, чтобы образовать это единение.

            И вполне, вполне, через головы их седые, хватило бы им омрачающих жизнь переживаний из-за давнего и тяжелого конфликта с сыном, избравшим добровольно такую область деятельности, куда нормального человека черт калачом не заманит. Он занимал большую, но неопределенную должность, жил на северо-востоке, за Полярным крутом, вместе со своей медведеобразной женой Шурой и младшим сыном Александром, и была какая-то насмешка судьбы в том, что самые несоединимые в семье люди назывались одним именем.

            Старшую свою дочь, Лилю, сын привез в сорок третьем году в Вятку, в военный госпиталь, где родители его по двенадцать часов стояли у операционного стола. Девочке было пять месяцев, она весила три килограмма, была похожа на высохшую куклу, и с этого дня до самого конца войны они работали в разные смены,— обычно Александр Ааронович брал себе ночь. Лиля, Белой Зиновьевной выправленная, выкормленная, так и осталась у бабушки с дедушкой, заново рожденная к славной доле профессорской внучки. Но приемных своих родителей, зная обидчивость родной матери Шуры, изредка приезжавшей, она звала Белочкой и Суриком, а прадеда — дедушкой.

            Теперь Бела и Сурик сидели в мягких старых креслах в суровых чехлах, вполоборота к кушетке, и делали вид, что не слушают, о чем там шепчутся старик и девочка.

            — Дедуль,— ужаснулась Лиля,— и что же, всех-всех врагов на дереве повесили?

            — Я же не говорю тебе: это плохо, это хорошо. Я говорю, как было,— с сожалением в голосе ответил прадед.

            — Другие придут, и отомстят, и убьют Мордехая…— с тоской проговорила девочка

            — Ну конечно,— неизвестно чему обрадовался прадед,— конечно, так все потом и было. Пришли другие, убили этих, и опять. Вообще, я тебе скажу, Израиль жив не победой, Израиль жив…— Он приложил левую руку в филактериях ко лбу и поднял пальцы вверх:

            — Ты понимаешь?

            — Богом?— спросила девочка.

            — Я же говорю, ты умница,— улыбнулся совершенно беззубым младенческим ртом дед Аарон.

            — Ты слышишь, чем он забивает голову ребенку?— грустно спросила Бела у мужа, когда они остались в своей комнате с двуспальным, как шутил Сурик, письменным столом…

            — Белочка, он простой сапожник, мой отец. Но не мне его учить. Знаешь, иногда я думаю, было бы лучше, если бы и я остался сапожником,— хмуро сказал Сурик.

            — О чем ты говоришь? Обратно уже не пускают!— раздраженно ответила умная Белочка.

            — Тогда ты можешь не волноваться из-за Лилечки,— усмехнулся он.

            — А!— махнула рукой Бела. Она была практичной и не такой уж возвышенной.— Этого я как раз не боюсь! Я боюсь, что она сболтнет что-нибудь в школе!

            — Душа моя! Но именно теперь это уже не имеет никакого значения,— пожал плечами Сурик.

            Бела Зиновьевна беспокоилась напрасно. Лиля ничего и не смогла бы сболтнуть: с самой осени в классе с ней не разговаривали. Никто, кроме Нинки Князевой, которую всё переводили в школу для дефективных, да никак бумаг не могли собрать. Крупная, редкостно красивая, не по-северному рано развившаяся Нинка была единственной девочкой в классе, которая, по своему слабоумию, не только с Лилей здоровалась, но и охотно становилась с ней в пару, когда выводили это шумно пищащее стадо в какой-нибудь обязательно краснознаменный музей.

            У времени были свои навязчивые привычки: татары дружили с татарами, троечники с троечниками, дети врачей — с детьми врачей. Дети еврейских врачей — в особенности. Такой мелочной, такой смехотворной

 


Фотогалерея

img 18
img 17
img 16
img 15
img 14

Статьи















Читать также

Современная проза
Голосование
Что не хватает на нашем сайте?

Поиск
Поиск по книгам:


ГлавнаяГостевая книгаКарта сайтаКонтактыЛитература в сетиОпросыПоиск по сайту