Людмила Евгеньевна Улицкая
(23.02.1943 — н.в.)
Сборники рассказов

111

Айрин, не вспомнила ни разу о гнусной гадости жизни, которую можно еще назвать катастрофой — такой корявый черно-коричневый краб, который сосет ее изнутри… да ну его к черту, не так уж и интересна вся эта любовь — морковь… И опустилась до самого дна сна…

            А когда проснулась, то все еще была немного на облаке, потому что откуда-то взялась веселость, которой давно уже не было, и она подняла Сашку, натянула на него штаны и сандалии, и они пошли в город, где была карусель, любезная Сашке, а напротив карусели — «Партийный гастроном».

            «А почему «партийный» — надо спросить у Айрин»,— подумала Женя. Две бутылки портвейна. С вином в тот год было отлично: на него еще не напал Горбачев, и крымские вина производились совхозами, колхозами и отдельными дедками — сухие, полусухие, крепленые, массандровские и новосветские, дармовые и драгоценные… А вот сахара, масла и молока не было… Но об этом как раз забыли как о несущественном. Потому что жизнь была сама по себе очень существенна.

            Вечером на терраске снова пили портвейн. Только матушку отвели спать пораньше. Она не возражала. Она вообще только кивала, благодарила на неизвестном языке и улыбалась. Лишь изредка вскрикивала «Айрин!», а когда дочь к ней подходила, смущенно улыбалась, потому что уже успела забыть, зачем ее звала.

            Айрин сидела, уперев локоть в стол, а щеку в ладонь. Стакан был в правой. Игральные карты разбросаны были по всему столу — остатки сломанного пасьянса.

            — Второй месяц не получается. Что-то у меня не сходится… Жень, а ты карты любишь?

            — В каком смысле? В детстве с дедушкой в дурака на даче играла…— Женя удивилась вопросу.

            — Может, так оно и лучше… А я люблю… И играю, и гадаю… Мне было семнадцать лет, мне одна гадалка предсказание сделала. Мне б его забыть… Но не забыла. И все идет как по-писаному… как та сказала,— Айрин взяла несколько карт, погладила их цветастые рубашки и бросила на стол мастями кверху — сверху оказалась девятка треф.

            — Я ее терпеть не могу, а она вечно привяжется… Пошла отсюда… Изжога от нее…

            Женя подумала немного и переспросила:

            — То есть ты всегда знаешь, как все кончится? Не скучно?

            Айрин вздернула желтую бровь:

            — Скучно? Ну это ты не понимаешь ничего… Ой, не скучно… Да если тебе рассказать…

            Айрин разлила остатки первой бутылки по стаканам. Отпила, отодвинула стакан.

            — Ты поняла уже, Женька, что я болтлива? Все про себя рассказываю, никаких секретов не держу. И чужих тоже, имей в виду — предупреждаю на всякий случай. Но было одно, чего я никому не рассказывала. Тебе — первой. Не знаю, почему вдруг мне захотелось…

            Она усмехнулась, передернула плечом:

            — И самой удивительно.

            Женя тоже уперлась локтем в стол и положила щеку на ладонь. Они сидели насупротив, с вдумчиво-абстрактным выражением уставившись друг в друга, как в зеркало… Жене тоже удивительно было, что Айрин выбрала вдруг ее для откровений. И льстило.

            — Мать моя была красавица — вылитая Дина Дурбин, если тебе это что-нибудь говорит. И всегда была идиотка. Вернее, не идиотка, а слабоумная. Я ее очень люблю. Но в голове у нее всегда была каша: с одной стороны, она коммунистка, с другой — лютеранка, с третьей — любительница маркиза де Сада. Она всегда была готова отдать все, что у нее есть, немедленно и могла устроить отцу истерику, потому что ей вдруг нужен был срочно тот купальник, который она купила в тридцатом году на бульваре Сен-Мишель, на том углу, что ближе к Люксембургскому саду… Когда отец умер, мне было шестнадцать лет,

 


Фотогалерея

img 18
img 17
img 16
img 15
img 14

Статьи















Читать также

Современная проза
Голосование
Что не хватает на нашем сайте?

Поиск
Поиск по книгам:


ГлавнаяГостевая книгаКарта сайтаКонтактыЛитература в сетиОпросыПоиск по сайту